mrslvnv982@gmail.com

Красные линии. (Ночь перед смертью)

Красные линии. (Ночь перед смертью)

                       – Постой, – хрипло позвал старик, попытался махнуть в темноте рукой, привлекая внимание медбрата. Тело его не слушалось, накачанное лекарствами, и взмах получился неуклюжим. Рука гулко упала на больничную койку. Не рука, всего лишь безвольный слизень смытый потоками дождя на асфальт. Шшшлёп. Парень нерешительно застыл в дверях, вглядываясь в темноту, приоткрыл дверь, впуская в палату полоску тусклого коридорного света. Стоял, словно раздумывая, стоит ли заходить. Ему неприятно было находиться рядом с человеком, разлагающимся на глазах.

– Простите, не хотел вас будить. Только заглянул проверить всё ли у вас в порядке.

– Ты не мог бы включить светильник? Я устал жить во мраке.

– Конечно.

Парень отпустил дверь. Она прошипела, словно попросила говорить потише и закрылась. Подошёл к светильнику и включил его. В жёлтом свете ночника кожа старика казалась мумифицированной на фоне белых простыней, болезненной.

– Так лучше?

– Спасибо. И не переживай, что разбудил меня. Я рад этому событию, как радуется ребёнок шоколадке.

Старик приветливо улыбнулся пареньку. Покрутил на прикроватной тумбочке стакан с водой. В нём плавала жирная муха, и била крылышками по воде всеми силами борясь со своей участью.

– Вам всё же лучше отдохнуть. Сейчас три часа ночи.

– Мне недолго уже осталось. Я чувствую смерть. Она… как и любовь, ощущается всем телом.

– Не говорите так.

Парень явно привык к подобным речам. Он направился к выходу, но дед сделал вид, что не заметил этого, повернул голову к окну и заговорил, словно бы ему было плевать, слушает его кто-нибудь или нет.

– Иногда просыпаюсь среди ночи, такое, знаешь ли, давно уже не редкость, с тех самых пор, как истёрся из моих воспоминаний топот детских игривых ножек в гостиной моего дома у пруда, где каждый год плавали утки. И запах свежей выпечки по утрам проникающий сквозь стены подобно смертоносному химическому оружию. Именно так этот запах действовал на моё пищеварение. Я бы не смог сказать лучше. Дааа – мечтательно протянул дед – смертоносное оружие.

Моя жена была красавицей… когда-то. Неотразимой, когда смеялась, и глаза её блестели на солнце, отливали голубизной. У неё, знаешь ли были очень… очень выразительные глаза. И ещё бывали моменты, когда она была ужасной… опасной, – дед прервался, провёл языком по вставленным зубам, словно бы пробуя это слово на вкус. Тяжело вздохнул.

Парень взглянул на часы. Только пять минут и я уйду, – решил он. Присел рядом с кроватью старика на стул. Хоспис – это место где не положено кому-то затыкать рот. Их положено выслушивать, помогать психологически преодолевать страхи и проститься с жизнью, будучи в покое со своей душой.

– Так вот, бывает, просыпаюсь среди ночи, минуты две ничего не помню, порой не могу даже сообразить где я теперь, а потом голову заполняют воспоминания, будто кто-то открыл шлюзы и они вливаются в меня бурлящим потоком, но… к сожалению, не только те, которые мне хотелось бы вспоминать. Есть ещё и другие. И в эту секунду сердце сжимает тупая боль, понимаешь? Боль от того, что уже ничего нельзя изменить. Время – странная штука парень. Мысли – ещё странней. Они взаимосвязаны всегда, но могут существовать в разных плоскостях.

Парень хмыкнул, про себя поражаясь столь глубоким мыслям пациента, изобразил сочувствие на лице, хоть и не понял смысла сказанного. Опустил в пол глаза, потеребил нежные пальцы, которые не знали тяжёлого труда. Дед посмотрел на него внимательно, сдвинул брови.

– Понимаю. Это тяжело для тебя. Но… поверь, видит Бог, такие вещи хочется забыть.

Старик с чувством сжал рукой одеяло. Слизень пришёл в движение, не на асфальте, на больничных простынях. Посмотрел на сидящего напротив парнишку, ухмыльнулся. Юнец, – решил он, – но человек вроде неплохой. Взгляд добрый и любознательный. Искорка в глазах, какую не часто встретишь в людях.

Старик долго молчал. На его морщинистом впалом лице отражалась глубокая задумчивость, как у человека, который принимает самое важное в своей жизни решение. Такое решение, что убивает, если так и не осмелиться высказать его вслух. Оно обретёт форму, обрастёт словами и станет реальным, если ему позволить.

– Ты часто видишь смерть, можно сказать ты к ней привык. Я в твои годы не знал, что такое умирающий человек. Разве что, хоронил дохлых крыс, которых мы с приятелями сами же и истребляли. Не знаю, знали ли об этом наши родители, о том зверстве, что мы творили палками и дубинами недалеко от того места, где мы жили тогда… на свалке. Вероятно, если и знали, то, скорее всего не считали это занятие плохим, ведь нам было тогда всего по четырнадцать. Это просто крысы, они разносят инфекцию. На самом деле мы просто не знали, куда девать энергию, что жгла нам вены. Я не был жестоким человеком. Никогда, поверь. Потому и собирал их дохлые тельца, после того как приятели расходились по домам. Зарывал их в землю, озираясь по сторонам словно преступник. Они бы не поняли меня. От того что я произвёл этот нелепый ритуал погребения мне становилось легче на душе. Уж не знаю, зачем мне это нужно было. Но я как заведённый, всякий раз возвращался на побоище и отскребал их от земли.

Потом, когда мы приходили на свалку вновь, парни всегда удивлялись, куда девались истерзанные трупы. Для них это была всего лишь охота, азартная игра. Выследить, отреагировать молниеносно, потому что крысы невероятно проворные существа, и прибить грызуна первым же сокрушительным ударом. Так бывало почти всегда, но бывали случаи, когда они перебивали животному хребет или разбивали заднюю часть их тел, так что они пронзительно верещали, и изо всех сил перебирали передними лапами, таща за собой массу похожую на фарш из костей и крови. Приятели забавлялись тогда, наблюдали… Я делал это тоже. Но я был не такой как они. Мне было жаль их. И поэтому, когда пацаны спрашивали, куда же девались крысы, я отвечал без зазрения совести, что их утащили кошки или кто-нибудь ещё. Никто из них не сомневался во мне. С ними я был таким же. Я был зверем.

 До сих пор могу показать тебе, то место, где я хоронил их… спустя столько лет. И вероятно показал бы, если бы… Уверен, тебе бы понравилось.

Старик улыбнулся. Его лицо буквально светилось в ту минуту.

– Одним словом, я не был к ней готов, когда застал.

Его тело мгновенно напряглось. Он замолчал, стиснув зубы уставился в потолок.

– Что случилось? – не на шутку испугался парень. – Вам плохо?

– Как тебя зовут? – хрипло спросил старик.

– М… Максим.

Надо же, как сильно меняется его настроение и как быстро. Нужно будет обязательно сказать об этом лечащему врачу завтра перед обходом. Может действие лекарств? – подумал парень.

– Что ж. Жаль, Максим, что тебе придётся выслушать эту историю, но… – он вдруг закашлялся, сильнее сжимая руками простыню, небрежно вытер с подбородка капельки крови и размазал их по кровати. С отвращением глянул на стакан воды с дохлой уже мухой и продолжил:

– Мне недолго осталось. Совсем недолго… и мне нужно кому-нибудь это рассказать перед смертью…

– Не думаю, что я подходящий для этого человек. Может кто-то из родных выслушает…

– Они все мертвы, – произнёс он так обыденно, словно повторял эти слова каждый день.

Медбрат молчал не в силах найти нужных слов. Старик ошибся, приняв его за опытного человека. Здесь он только месяц, и то, потому что не смог найти вовремя подходящей работы. Но в одном дед всё же был прав, ему довелось видеть смерть неоднократно. И да, возможно он к ней привык, уже привык.

В этом месте люди умирают ежедневно, в страданиях и муках. Но, спустя какое-то время начинаешь по другому относится к боли людей, потому что если позволять себе сострадать им, невозможно в полной мере объективно, не опираясь на эмоции помочь им в нужную минуту. Это, хоть и ужасный, но всё же совершенно необходимый при данной профессии инстинкт.

Многих из них не навещают родственники, потому что это неимоверно тяжело, видеть каждый день, как родной тебе человек корчиться от боли  и просит о помощи. Некоторые кричат, что не хотят умирать, другие со слезами на глазах просят прервать их агонию. Есть и такие что предпочли бы умереть в грязи и холоде где-нибудь на улице, только потому, что не хотят обременять свою семью на длительные страдания. Они тоже попадают сюда. Болезнь берёт своё.

Этот старик, возможно, один из них. Согласно его карте, он не оставил о себе никаких данных, ни телефонов, ни адреса, ни имён своих близких. У него есть на это право.  Может, у него и вправду никого нет. А может ему просто легче так думать. Они приезжают из других городов, даже стран, многие на тот момент уже еле передвигаются. Лишь бы замести следы о своём прошлом. Лишь бы их никто не нашёл. Это тоже не редкость.

– Столько лет прошло, а я до сих пор помню её, как бы ни пытался забыть. Воспоминания – это моё проклятье, за то, что не замечал… за то, что не слушал. Я уже стар, но они меня не отпускают, я не сопротивляюсь им. Ведь это всецело моя вина. А она всё просила, кричала, ты бы видел, как дико при этом искажалось её лицо, сколько страсти и ненависти таили её глаза, когда она умоляла отпустить её. Я не понимал, чего она просит. Некоторые люди просто не могут не быть. Для них это невыносимо тяжело. Знаю, ты меня не понимаешь. Так слушай.

Я тогда на время переехал в Анапу. Родители так решили, ведь у меня уже тогда были слабые лёгкие, хоть я ни разу в жизни, даже в детстве не взял сигареты в рот. Вот ведь судьба падлюка да? Кто-то всю жизнь травит себя намеренно и не получает взамен страшных заболеваний коими наградила меня жизнь.

Она приехала на отдых в начале октября, на тот момент поля уже были убраны, а пожухлые под знойным южным солнцем листья винограда падали под ноги и то и дело шуршали даже при лёгком порыве ветра. Несмотря на это, воздух ещё пах летом, жжёной листвой и солёным морем. Я встретил её случайно. Она снимала комнату в частном доме, в котором в это время года кроме неё постояльцев не было. Выглядела она отрешённо и это сразу бросалось в глаза. Кудрявые рыжие волосы, на лице веснушки. Не трудно догадаться, что я влюбился в неё чуть ли не с первого взгляда. Но… это всё банальная история любви и в подробности я не стану вдаваться. Не о том рассказ.

Когда она вдруг забеременела я был несказанно рад. У всех конечно по разному бывает, но я очень любил её и хотел от неё детей…

Это случилось после того как она родила в первый раз. Ребёнок родился мёртвым. Она не появилась на похоронах. Я там был. Это был самый ужасный день в моей жизни. Такое не забывается. Через какое-то время я  почувствовал неладное. Еле заметные перемены в её поведении. Она вдруг стала грустной, замкнутой, сторонилась меня, хоть, я знаю, как и прежде любила меня. Произошедшее с ней точило её изнутри, а я никак не мог ей помочь. Улыбка на её лице теперь появлялась куда реже, а искра в глазах исчезла навсегда. Я ведь до самого конца не понимал, что мог ей помочь. Если бы ты мог понять, парень. Она просила невозможного. Я верил, что помочь ей нельзя.

Старик протянул дрожащую руку к стакану. Отчаянная попытка для слизняка, которому не суждено выжить на этих белых измятых простынях. Достал оттуда дохлую муху и бросил её на пол скривив лицо. Парень даже не понял, что он сделал, а старик тем временем осушил стакан и поставил его на место.

– Чего же она хотела? – спросил парень, вытирая со лба пот.

В комнате было жарко, как и положено в палате где лежит старый умирающий человек. Максим хотел приоткрыть окно, впустить в комнату хоть немного свежего воздуха, но это было категорически запрещено.

Старик будто не услышал его. Или только сделал вид, что не услышал.

– Когда же она родила второго, я признаться думал, всё изменится, но стало только хуже. Я думал, она убьёт себя во время беременности. Каждый день ожидал, что она вспорет себе живот. Страшно боялся за неё и за ребёнка. Она не хотела его. Теперь то я знаю, ей не стоило рожать во второй раз. Но она родила, и после этого мир превратился в ад. Я уже не мог её контролировать. Она почти не подходила к сыну. Избегала контактов с ним всяческими способами. Вдруг стала часто уходить из дома. Бродила по улицам в течение многих часов. Первое время я искал её, иногда вместе с ребёнком на руках, иногда оставлял сына у тёщи и тогда мои передвижения становились куда более продуктивными, но я всё равно не мог её найти. Жена приходила домой, бывало уже под утро. Тогда она уже совсем плохо соображала что делает. Вся в грязи и вонючая, словно ползала по помойкам, измотанная, совсем выбившаяся из сил. Один Бог знает, где её носило. Я отмывал её всякий раз, а она всё кричала: Где она?! Где она?! Будила своими истошными воплями ребёнка, и они орали на пару. Не знаю, как я пережил это, но лучше бы это не кончалось. Потому что потом, было уже ничего не изменить.

– Она искала дочку? – шёпотом спросил парень, увлечённый рассказом.

Дед слегка улыбнулся, но улыбка получилась вымученной.

– Однажды я проснулся ночью, знаешь, как бывает, иногда люди даже во сне чувствуют, что что-то не так. Может это агрессивное электричество в воздухе, что исходило от неё, может запах ненависти. Я приоткрыл глаза. Она подошла к детской кровати и вытащила сына, держа его за руку на весу. Я думал, у него рука оторвётся, так он заверещал. Я не успел встать, она ринулась ко мне стремительно, как змея, на которую наступили. Этот образ до сих пор живёт в моей голове. Жена стоит надо мной. В глазах невообразимое отчаянье. В одной руке безбожно орущий ребёнок, а в другой… топор.

Старик сделал паузу. В воздухе повисло напряжение. Парень сидел на стуле, приоткрыв рот. Он машинально придвинулся корпусом к кровати старика, хоть и смердило от того отвратительно. Сколько не мой старика от него всё равно будет пахнуть старостью.

– Что она сделала?

Дед как будто и не слышал его.

– Понятия не имею, почему она целилась в ключицу, а не в череп. Ведь она могла убить меня на раз, я бы даже отреагировать не успел. Может топор оказался для неё слишком тяжёлым, и действие получилось неуклюжим. Хотя, на мой взгляд,  на тот момент она была настолько движимой безумием, что смогла бы и бензопилу одной рукой поднять. Лично я хочу верить, что где-то глубоко в её сознании, какая-то крупица её прежней, не хотела моей смерти, хотела,  чтобы я имел возможность остановить её, потому как я не был уверен, что она смогла бы на мне остановиться. Она хотела, чтоб её остановили.

Топор разрубил мне ключицу, с лёгкостью проникнув в податливую человеческую плоть. Я заорал от невыносимой боли. Сам смутно помню, как схватил за топорище и выдернул топор из её рук. Я на тот момент уже почти ничего не видел, потому что в глазах у меня всё потемнело. И только шок, сохранял ясность моего ума и быстроту движений.

Мне пришлось её убить, иначе бы она убила ребёнка. В отличие от неё, я не промахнулся. Действовал не думая. Всадил ей топор промеж глаз. Она свалилась как подкошенная, а я не соображая, что делаю, вызвал скорую и открыл входную дверь. Последнее что помню – сына барахтающегося на полу в моей крови и крови матери. Он весь красный, потому что орёт надрываясь во всю мощь своих детских лёгких. А потом темнота.

– Я не присутствовал на её похоронах. Просто не мог физически. Я валялся в больнице в бессознательном состоянии. По правде сказать, не знаю, пошёл бы я тогда если б смог. После, раз в несколько недель я заезжал к ней на кладбище и привозил цветы… Приблизительно через месяц после выписки из больницы, я вдруг натолкнулся на письма. Я просто бродил по дому, не преследуя никакой определённой цели. Они лежали во внутреннем кармане её куртки, перевязанные лиловой лентой, той самой, что она купила для нашей дочери. Будучи ещё беременной, она подолгу лежала и теребила эту ленточку в руках, представляя, как будет вплетать её в волосы дочки… Я сразу вспомнил её, как только пальцы коснулись скользкой материи, я вспомнил всё, что раньше было между нами. Ту любовь, что мы дарили друг другу изо дня в день в те далёкие времена. Сам не заметил, как из глаз полились слёзы. Руки задрожали как у паралитика, и я выронил послания моей убитой жены. Для кого она писала? Я надеялся, что для меня. А может, для дочки? Я так и не понял.

– Что было в тех письмах? 

Дед долго смотрел на пацана, слегка улыбнулся.

– Приподними меня немного.

– Вам неудобно?

– Просто приподними мою подушку.

– Хорошо.

Парень встал со стула и уже схватился одной рукой за наволочку, но старик остановил его сказав:

– Они все там. Достань их.

– Письма? Вы хотите сказать письма вашей жены здесь, под подушкой.

– Именно.

Они были неприятными на ощупь, как и рука старика, которой тот ухватился за парня, приподнимаясь на кровати. Большой старый слизень, который не может или уже не хочет себе помочь. Письма оказались сильно потрепанными, перетянутые неуклюжей рукой той самой лентой, но изрядно замызганной.

– Что вы хотите чтобы я сделал?

– Прочти их. Прочти их вслух. Доставь удовольствие старику. Без этих писем у тебя не сложится полной картины того, что произошло тогда и… почему. А я просто послушаю.

– Вы уверены, что хотите этого? Что если вам станет плохо? Не думаю, что вам стоит волноваться.

– Поверь, парень, хуже,  чем сейчас уже не будет. Не беспокойся за меня. Просто начинай читать.

Дед откинул голову на подушку и прикрыл глаза.

Трогать их было страшно. Не потому что они были написаны рукой сошедшей с ума женщины, а потому что от них веяло злобой.

Максим осторожно развязал ленту. Обратил внимание, что у него пересохло во рту. Подумал о глотке воды и о том, что это неплохой предлог для того чтобы покинуть палату чудаковатого старика. Скорее всего, по его возвращении дед или забыл бы  всё, или уснул бы спокойным сном. Но что-то не отпускало парня из комнаты, а руки сами скользнули в потрёпанный конверт и вытащили оттуда листок бумаги. Его глаза суматошно заскользили по строчкам, но дед, будто бы  почувствовав неладное, прикрикнул на него так, что парень даже вздрогнул от неожиданности:

– Читай вслух!

– «Красные линии преследуют меня. Я тру глаза, сильно тру, так что они начинают слезиться. Думаю,  может мне это только кажется, но нет, они вновь появляются и ведут меня за собой. Не могу этому сопротивляться. Что это!!!!! Кричу прямо посреди улицы, и люди оборачиваются на меня в недоумении и идут себе дальше…

Я вся грязная, не знаю где была и что делала, но под ногтями грязь. От меня исходит жуткий запах. Такое впечатление, что не мылась месяц. Меня это угнетает. Очень… Но линии… Не знаю, что мне делать и как скрыться от них. Они во всём виноваты.

Я дома и он опять ругает меня, отмывает. Спрашивает: Где ты была? Ты в курсе, что у тебя маленький сын! Кричит он на меня. Наверно я ошалело смотрю на него, потому что он смягчается ненадолго.

– Да? – спрашиваю я его, – в самом деле? Маленький сын?

Не помню сначала. Он приносит его прямо в ванную, и я заливаюсь слезами. Что мне делать? Не знаю»

Парень судорожно достаёт второе письмо и продолжает читать.

– «Было темно. Точно помню, как отрываю  чего-то, но не нахожу. Сильно порезала руку. В шоке от того, что при свете луны кровь выглядит чёрной и… сладкой. Почему так написала? Пробовала на вкус? Брожу в темноте. То и дело падаю на колени и начинаю рыть. Кто-то видит меня. У него в руке мощный фонарь. Я бегу, но только чтобы спрятаться за тем высоким камнем. Оттуда меня не видно. Они не позволяют мне уйти. А хочу ли я? Это приятно. Сама не знаю почему. Говорят: Иди, ищи! Не могу сопротивляться. Боже! Снова рою землю. Снова плачу навзрыд. Почему? Он не может мне ответить. Он не хочет замечать!!! Больно. Я так хочу найти это, но не помню что. Он говорит у меня начал дёргаться глаз. Они говорят – всё у меня хорошо. Не знаю кому верить. Ничего не чувствую.

Бегу.  Кто-то гонится за мной. Мне страшно. Оборачиваюсь. Это линии».

– «Сегодня вспомнила, как хотела назвать дочку. Кира. Куда она, кстати, делась? Очень скучаю по ней. Он говорит её нет. Как это нет?! – кричу я на него.

Вокруг белые кафельные стены. Очень устали ноги и глаза закрываются. Какая-то женщина испугалась меня почему-то. Так заверещала, что я закричала тоже. Что не так? Совсем мало времени. Почти не осталось. Что же  делать, если не успею. Упала, больно ударилась. Ничего не нашла. Пытаюсь привести волосы в порядок, прежде чем зайти в дом. Смотрю на ладони. В них скатавшиеся клоки моих волос. Страшно. Почему не больно? Трудно вспоминать что делала?

Он говорит, ты спятила. Я смотрю на него. Вижу – он не понимает. Бью посуду. Какой-то ребёнок плачет.  Он говорит это мой ребёнок. Не помню…»

– «Он дал мне фломастеры. Просит показать что-то. Странно. Я беру красный. Рисую сначала на бумаге, потом на столе. Не могу остановиться. Он вырывает его из рук, когда я начинаю рисовать на обоях. Мне почему-то хорошо от этого и мысли на редкость связные.

Бегу босиком.  Упала в лужу. Ударилась о что-то. В глазах звёзды или это, потому что я лежу и на улице ночь. С трудом поднимаюсь. Стекает вода. Рыть! Нужно быстрее рыть. Времени совсем мало. Скоро появятся они. Поздно. Всё кругом в крови. Всё красное. Что я сделала? Рядом никого нет. Вдалеке завыла сирена. Это ко мне? Нет. Остановились неподалёку. Что за вонь?

Собака. Из её пасти капает слюна. Но она мне не страшна. Нет страшнее зверя на планете, чем человек и этот человек я. У меня есть цель… Какая? (здесь письмо прерывается на каракули, словно человек верил, что писал чего-то, но не знал что именно)

Он отвёз меня в больницу. Мужик в белом халате прописал транквилизаторы и сказал, что всё наладится. О чём они говорят? Не понимаю. Надоел детский крик. Сил больше нет. Надо что-то с этим делать».

– «Раздражение. Злость. Сколько можно? Опять линии. Ничего не вижу. Топор? Нет! В руках чьи-то кости. Зачем? Постойте-ка. Чьи кости? Я нашла? Нет. Большие. Не те. Надо маленькие. Где? Целый день просидела глядя в одну точку. Я что-то забыла. Ходит, смотрит на меня. Не поддамся. На улице дождь. Холодно. Давно я здесь? Ему всё равно. Я пыталась. Он не слушает. Схожу с ума? Нет. Это всё линии. Они морочат голову. Слишком поздно. Не успеть. Пошёл спать. Я тоже? Нет. Я встала. Смотрю на топор. Зачем? Сходила, зажгла во дворе свет. Вот. Так гораздо лучше видно. Мне её не найти. Он спрятал. Он спрятал! Зачем?! Щас узнаю. Только возьму топор»

– Господи боже, – только и сказал парень, после нескольких минут оцепенения.

– Я дал ей фломастеры. Господи, зачем? Разве мог я тогда подумать, к чему это приведёт?!

Теперь он плакал и не скрывал своих слёз.

– Положил перед ней карту города, буквально расстелил её на столе. Поверх выбросил фломастеры, которые она купила для погибшей дочки, а она смотрела на меня своим опустошённым тупым взглядом. Я сказал: Покажи! Нарисуй куда ты ходишь. Я должен знать, что происходит с тобой. Я должен знать, где тебя искать. Она взяла красный. Сначала действительно рисовала, потом начала воображать, ходить за этими грёбаными линиями, что рисовали путь в её голове. Я не знал, что так будет. Господи, прости, я не знал.

Парень всё молчал, приоткрыв рот. Смотрел, как дед шмыгает носом и перебирал в руках письма. Очень хотел избавиться от них, словно от заразного заболевания, но не мог. Не знал, как положить их на стол. Эти старые замызганные листки пропитанные слезами, грязью и потом. Пропитанные страхом.

– Наверно я и впрямь мог помочь ей, если бы услышал тогда. Но… ты пойми, я ведь действительно верил, что помочь ей нельзя. И выхода нет, кроме как просто жить и ничего не делать.

Он схватился за голову и почти закричал так резко, что парень даже подпрыгнул на стуле от неожиданности и по спине его пробежал холодок.

– Эта женщина просила невозможного. Понимаешь парень?! Невозможного! Она просила убить её или нашего ребёнка. Как мог я сделать выбор?! Как мог? Всё кричала, что по-другому жить не сможет. А я верил… хотел верить, что сможет. Она не смогла. Но как я мог…

На щеках старика уже высохли слёзы, когда медбрат, наконец, осмелился спросить его.

– Да как же вы пережили это?

– А я не пережил парень. Разве ты не видишь? Я до сих пор живу в тех днях, и они разъедают мне душу куда сильнее, чем то смертельное заболевание, что нещадно точит моё тело. Пусть. А теперь иди. Я очень устал. Письма положи вон там, на тумбочке. Сегодня я не хочу чувствовать их под своей головой. Хочу немножко покоя, хоть я его и не заслужил.

Он не стал вынуждать старика говорить что-нибудь ещё. Сделал всё, как было велено. Выпустил письма из рук, и они рассыпались по тумбочке шелестя. Ему стало легче от мысли, что не придётся дотрагиваться до них вновь. Ведь ночью он ещё не знал, что найдёт старика поутру в том же приподнятом положении на подушке, что и тогда, когда за ним закрылась дверь. Найдёт мёртвым с открытыми глазами, прикованными к письмам своей погибшей жены. К письмам, которые не позволили ему обрести покой, даже в последнюю ночь своей долгой несчастливой жизни. Он без раздумий наденет перчатки, скинет эти письма в пакет и отнесёт их в подвал. Туда, где они сгорят в топке, вместе с окровавленными и пропитанными гноем бинтами и простынями. Вместе с одноразовыми шприцами и капельницами заражёнными гепатитом или ещё каким-нибудь опасным заболеванием. Вместе с ампутированными конечностями, которые могли бы убить не отрежь их вовремя хирург. Как и эти отравленные письма, которым самое место в огне. 

Селиванова Мария.


2+

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

error: Content is protected !!