mrslvnv982@gmail.com

Шушу. «С любовью от мамочки».

Шушу. «С любовью от мамочки».

 – Ты неважно выглядишь, дорогая. Плохо спала вчера?  – Спросил меня кто-то, вырывая из сна. Открыв глаза, я увидела перед собой седовласую женщину преклонных лет, наклонившуюся в кресле вперёд. Волосы аккуратно уложены в пышную причёску. На носу очки в тонкой сверкающей серебром оправе. Под глазами тёмные круги.

Всего мгновение мне понадобилось чтобы вспомнить, что старушка, протягивающая ко мне с беспокойством руку – это моя давняя подруга, Маргарита. Уже много лет мы вместе приходим в эту почти стеклянную, наполненную тёплым солнечным светом комнату, для того чтобы поиграть в шахматы и обсудить последние сплетни. Нас неизменно окружают старики, такие же, как и мы с ней.  Красно-алые бутоны неизвестных мне цветов растут в огромных глиняных, на вид как будто китайских горшках, рядом с каждым из столов, настолько близко, что можно не вставая с кресел дотронуться до них руками. А в воздухе висит сигаретный дым, запертый внутри этих высоких стёкол, смешанный с запахами травянистого чая который всем нам приносят ровно в два пополудни.

Неужели я выгляжу так же? Дряблая морщинистая кожа, глаза, наполненные болезненной желтизной. Лицо с отпечатком скорой неминуемой смерти. Мне не нужно смотреть на себя в зеркало, чтобы осознать, что и мне недолго осталось на этом свете. Но ещё секунду назад, в том уплывающем от меня сне я была молоденькой девушкой. Жизнерадостной и полной сил. Тогда я ещё хотела жить. Хотела любить. Хотела научится прощать.

Я приподнялась в кресле, опираясь о подлокотники. Подушка, на которой я сидела почти совсем съехала на пол. Заметила, как стлевший пепел сорвался с сигареты, зажатой в моей руке, и упал на бежевый ворсистый ковёр.

– Похоже, я задремала. – Сказала я и вытащила окурок с длинного мундштука. Затушила в пепельнице.

– Вижу сегодня, ты не расположена к игре. Что-то терзает тебя, верно? Я заметила сразу, как только ты вошла. Не сразу поняла, что с тобой не так и только когда ты уселась, я услышала, как звякнул тот маленький колокольчик, что ты принесла с собой, спрятав в кулаке. На вид он такой же старый, как и мы с тобой.

Я оглядела шахматную доску. Из партии сделано всего два хода. Я сходила пешкой с Е2 на Е4. Она ответила конём G8 на F6. А что потом? Потом звякнул колокольчик, привязанный к серебристой ленте. Тихо, почти неслышно. Мой взгляд упал на гравировку тёмными нитями, обрамляющими его, хоть я и знала в том рисунке каждый завиток.

– Сегодня годовщина. – Ответила я, убирая колокольчик в глубокий, почти бездонный карман.

– Не утомляйтесь сильно, девочки. – Длинноногая Лиза, единственная из всего медицинского персонала, дружелюбно улыбающаяся старикам вроде нас, просверкала белозубой улыбкой. Поставила две чашки дымящегося травяного чая на стол. – Сегодня с ромашкой, – добавила она. – Всё для вашего спокойствия, милые дамы.

– Может лучше водки? – Её прищуренный вкрадчивый взгляд, сказал нам обеим, что она так не думает. – Неужели уже два?

– Ты сегодня сама не своя. Потому и не заметила, как пролетело время. Я переживаю за тебя. Для этого у меня есть все основания и не вздумай перечить мне. Тебе давно пора насовсем переехать в пансионат. Так ты будешь ближе ко мне, и я не буду испытывать постоянной изматывающей меня тревоги за твоё благополучие. Откровенно не понимаю, почему ты всякий раз возвращаешься в родительский дом?

– Мы всё это уже не раз обсуждали. Разве нет? – Я грозно посмотрела на подругу, и отхлебнула глоток мерзко пахнущей жидкости из свой чашки. Никогда не любила ромашку. Перед глазами возник образ колодца заросшего травой. Может засыпать его наконец? Нанять рабочих, экскаватор. Сровнять его с землёй.

– Ладно. Не будем попусту ссорится. Лучше расскажи, что  за годовщина.

– Я никогда не рассказывала о том, что случилось тогда. – И никогда не подумала бы что расскажу – подумала я про себя. – При одной только мысли об этом у меня заныло сердце.

– Ну, может сейчас самое время? Мне уже 76, тебе 74. Какой бы страшной не оказалась эта тайна, всё же не стоит уносить её с собой в могилу? Ты так не думаешь?

Могила. Колодец. Могила и есть тот колодец на заднем дворе родительского дома. На поле заросшем репейником и лопухами.

Маргарита медленно убрала фигуры с шахматной доски и поставила на стол маленькую железную фляжку:

– Может это поможет? Всего пару капель в чай. Для храбрости. Я всё же не думаю, что стоит утаивать внутри себя воспоминания, которые отравляют твою жизнь.

Не знаю, почему я отважилась рассказать ей о содеянном. Может, дело было в моём преклонном возрасте, клонящемся к закату. Может, в алкоголе налитом в травяной чай с настоем из ромашки. А, может, дело было в звонящем колокольчике, спрятанном в моём кармане. Его непрекращающийся звон сопровождал меня последние 54 года, но почему-то именно сегодня он стал звонить намного громче. Словно бы просил, чтобы его услышали, наконец.

– Тебе не понравится то, что ты услышишь. И… не осуждай меня сильно. Я тогда была совсем ребёнком. Ребёнком с нелёгкой судьбой.

Она промолчала, никак не отреагировав на мою просьбу, а я надолго закрыла глаза, мыслями уносясь в прошлое, а когда, наконец, заговорила, то начала без всяких объяснений и предисловий. Так, как видела и чувствовала тогда. В год, когда мне исполнилось девятнадцать лет.

***

– Повсюду одни лишь камыши. Камыши, грязь и камни. Лилии, – вдруг думаю я, а потом, – Нет. Не то место. Не пруд – река. Испытываю искреннюю ненависть к дороге, на которой стою, хоть и не помню за что именно.

Сама не знаю, чего конкретно я ожидала увидеть, после стольких лет. Но воображение, то и дело рисует покосившийся за годы дом, облупившуюся краску на фасаде, вырванные с корнем доски местной ребятнёй, что жгли из этих досок костры и прыгали веселясь у жаркого пламени. Возможно какие-нибудь дикие надписи у входа, что-то вроде: «Грёбаная сука» или «Гори в аду тварь». Запущенный двор, тёмные безжизненные окна и ветер, гуляющий по пустым нежилым помещениям дома, в котором я когда-то росла.

Возможно, где-то подсознательно, я ждала,  что тело её гниёт в сырой земле и черви копошатся в её плоти, словно дети, прыгающие за праздничным столом.

Когда я проходила кладбище, (то самое, что на окраине посёлка, на невысоком таком холме, прямо за которым, если смотреть из окон моего прежнего дома, на небе плавает луна), я поглядывала украдкой на более менее свежие кресты в поисках её имени. Но нет. Не нашла.

Какое-то время мне и впрямь видятся надписи, написанные крупными белыми буквами, и вырванные доски, разбросанные на пожарище рядом с крыльцом, но они лишь плод моего воображения, потому как в окнах, как и когда-то прежде горит свет. Какой-то силуэт, всего лишь громоздкая тёмная фигура за занавеской проходит мимо и появляется вновь, но уже в другом окне. В моих жилах леденеет кровь, потому что я чувствую её тяжёлое дыхание. Слышу мысли в повредившемся от маразма мозгу. Мне кажется, я не могу дышать, и всё равно иду к этому проклятому дому. О, как же сильно я ненавидела тот дом.

Нет. Дом всё такой же, как и в далёком детстве. Время пощадило его, не меня. Захожу за калитку, отталкивая её ногой. Ни  к чему не хочу здесь прикасаться. Вижу что куры, жившие раньше в амбаре за домом, теперь гуляют прямо во дворе в отгороженном сеткой-рабицей загончике.

Я медлю, не иду прямиком к входной двери, обхожу дом и  вижу его. Он почти зарос травой и в тусклом свете луны похож на невысокую могилу с самодельной деревянной крышкой и торчащей вверх длинной крючковатой ручкой, словно царапающей горизонт.

Время от времени я возвращалась к нему во снах. Как могла я помнить ту девушку с ярко-красным платком на плечах? И кто она вообще такая? Но я помнила. В тех снах, я совсем ещё маленькая девчушка, прикасаюсь ладошками к сырым холодным камням колодца. Сдвигаю громоздкую крышку в сторону, слава Богу, сделать это никогда не требовало усилий из-за  торчащей вверх ручки-противовеса.

Тот, кто сделал эту ручку – противовес, специально сделал её такой тяжёлой. Этот кто-то хотел, чтобы колодец был открыт.

Склоняюсь над блестящей внизу чёрной водой, вижу там своё переливающееся отражение и кричу вглубь колодца. А он всегда мне отвечал. Отвечал на прикосновение моих маленьких детских рук.

– Никто не заметит… заметит… заметит.

Именно эти слова преследовали меня в тех снах, хотя мне всегда думалось, что кричала я что-то другое. Я и сейчас желала прикоснуться к той ручке. Увидеть, как с глухим грохотом она ударится о землю, и заглянуть в чёрное нутро того колодца. Но не сейчас.

На веранде у входной двери светиться жёлтый фонарь. Я поднимаюсь на крыльцо переходящее в веранду, в аккурат рядом с дрожащим на ветру постиранным бельём. Простыни и скатерти. Ничего больше.

– Ты видела её мать, – шепчу я в темноту, детским таким унылым голоском. – Это что на ней? Халат? Нет, дурёха, ночнушка.

Мне плохо, и потому я опускаюсь на ступени. Слышу протяжный скрип старых проседающих под моим весом досок.  

Почему я так сказала? Не понимаю, что со мной происходит. Всё разом это чересчур. Не ожидала такого эмоционального давления.

Я знала, что в доме есть животное, ещё до того, как пересекла  кладбище и ступила на порог этого проклятого дома. Маленькая белая кудрявая собачка по кличке Шушу. Не болонка, не терьер. Просто дворняжка. Нахожу в себе силы и несколько раз стучу в дверь. Хочу увидеть собаку.

Неимоверно долго дверь никто не открывал, но я знала, что она стоит прямо за ней и прислушивается к моим движениям, к моему натужному дыханию. А вокруг неё, еле слышно цокая маленькими коготками, бегает её вшивая собачонка, приученная хозяйкой не тявкать раньше положенного времени. Сколько же времени она била это беззащитное существо, чтобы так выдрессировать? – думаю я, а вслед за этой мыслью приходит осознание,  что она сошла с ума задолго до того, как у неё появилась собака.

Кто-то вновь несколько раз прошмыгивает за занавеской. В её руке свеча? Нет, скорее небольшой фонарик. Зачем? Она боится кого-то? Меня? Не думаю. Здесь что-то другое. Но минут через пять, всё же слышится многократное щёлканье замка. В одну сторону, потом в другую и сначала. Хотя таковой в двери установлен только один. О чём она думала все эти пять минут? Здесь даже дверной глазок не установлен, чтобы подглядывать за незваными гостями.

Неразборчивое бормотание за дверью, наконец, прекращается. Теперь я слышу только  звук переминающихся на месте тяжёлых опухших ног.

– Кого там нахрен принесло?! – Загрохотала хозяйка, словно опомнившись, что нужно что-то спросить, прежде чем открыть дверь. – Ночь на дворе.

Тут же залаяла и собачонка, будто услышала команду фас и на её шее, задергался звеня, маленький подаренный хозяйкой колокольчик. Она не узнает меня. Не сможет узнать – думаю я и говорю:

– Я шла мимо. Мне показалось, кто-то преследует меня, и я решила зайти в ваш дом. Переждать. Жутко страшно. Мне кажется, я видела какую-то сгорбленную фигуру. Можно мне войти?

У женщины задёргался глаз, она ухватилась за ночнушку в мелкий выцветший цветочек, притянула ткань ко рту и принялась сосать её. Похоже, на старушку напал какой-то ступор, поэтому я наклонилась и коснулась пальцами её собачки. Та радостно тявкнула, словно приветствуя заплутавшего странника, а женщина вдруг взвизгнула, словно я дотронулась не до её питомца, а до её оголённой щиколотки, но ночнушку изо рта не вынула, и только курицы закудахтали чуть громче.

Сколь много побоев выпало на участь этого несчастного существа прихрамывающего на переднюю правую лапу? Лапу, которая была зажата капканом более трёх дней, установленным её хозяйкой,  в том углу дома, куда маленькая Шушу любила бегать испражнятся не из прихоти, от страха. Углу тёмном, скрытым длинными полами пальто, что висит на вешалке уже много лет. Ведь его хозяйка не выходит из дома.

– Мне очень нужно переждать. Успокоится, – прошептала я собаке – Очень нужно отдохнуть. Верно ведь? – И та ласково облизала мой указательный палец.

– Да что же ты милочка?! – Вдруг опомнилась старушка, поправляя гребнем свои седые растрёпанные волосы. – Как же ты так? Ведь опасно одной. Конечно, проходи. – Она втолкнула меня внутрь. – Только… я надеюсь, ты не заходила к моему соседу?

– Нет. К соседу не заходила. Ваш дом был ближе остальных.

Старушка нервно выглянула за порог подобно ребёнку, выглядывающему из-за угла дома, который думает, что он невидим, если чуть выставить голову вперед. Убедилась, что в доме напротив не горит свет и с грохотом заперла дверь.

– Этот чёртов хер отваживает от меня наших почтальонов. Да, да, я сама не верила, пока не увидела собственными глазами, как его здоровенная собака вырвала газету из рук того бедолаги, что носит мне почту. Он с визгом унёсся прочь. Не знаю как его зовут, но на вид он совсем уж хиленький для почтальона. Ко мне он с тех пор не заходит. Вот ведь тварина какая, вырвала газеты и унеслась прочь, словно вырвала из рук дохлого кролика, а не почту. Это он её натравил. Я уверена. А ведь мне так мало пишут. Как теперь быть не знаю.

Что я делаю здесь? В этом доме, где всё провоняло мочой. Мочой этой старой ненормальной женщины и её ни в чем не повинной собаки. Лужи, то здесь, то там. Под комодом с раскрытым верхним ящиком, из которого словно безобразные лианы свешиваются старые рваные чулки. Под  торшером, похожим на засохшее растение, у двери и у плотно занавешенных окон. Повсюду тряпки, разбросанные небрежно, пропитанные собачьими экскрементами. Везде, только не под старым длинным пальто, что висит на вешалке в прихожей. Туда Шушу больше не ходит.

–  Проходи на кухню, – скомандовала старушка, и смачно плюнула куда-то в темноту. – Чёрти что твориться. Надеюсь, больше никого не принесёт.

Плевала ли она на кого-то определённого? Этого я знать не могла. Возможно, это просто был порыв её души, мимолётный, на кого-то озлобленный. Я поглядела в тот тёмный угол, где исчез плевок, потом вдруг заметила перевёрнутый портрет на стене. Там,  в тонкой рамочке за стеклом, покрытом пылью, висело одинокое фото улыбающейся девочки. Две косички заплетённые широкими бантами и глубокий порез на щеке, почти не заметный. Но всё же он там был. Я провела по борозде на своей щеке озябшими  пальцами. Прощупала это давнее продолговатое углубление, и тут же вспомнила зачем я здесь.

На плите уже стоял чайник. Судя по всему, она поставила его на огонь ещё до того, как я постучала в дверь, сама ещё вероятно не осознавая, откроет ли она её полуночному гостю. Из него густо валил пар.

-А! Ну вот и чайник как раз поспел, – воскликнула радостно пенсионерка, впервые улыбнувшись широкой довольной улыбкой, а потом энергично забегала по кухне, неуклюже заглядывая то в один ящик, то в другой в поисках чашек, которые давно уже стояли на столе. – Как тебя угораздило оказаться в такой глуши в такое время? И ведь кладбище неподалёку. Жуть то какая.

Я посмотрела на свои руки. Они тряслись от переполняющего меня напряжения. А старушка между тем продолжала:

– Ещё ведь и шакалы воют. Жутко спать иногда не дают по ночам.

– А может, мне не шакалов стоит остерегаться, а того старого колодца за домом?

Женщина чуть не выронила чайник из рук, когда я задала ей этот вопрос. Медленно поставила его на плиту, и потянулась рукой к ночнушке, начав при этом почмокивать, ещё даже не прикоснувшись узкой полоской своих губ  к изжеванной ткани.

– Не смей! – Вдруг не выдержала я, – Даже не вздумай запихать эту мерзость себе в рот. Забывшись, ты точно не уйдёшь от ответа. Лучше присядь и поговори со мной. Для этого я здесь.

– Что всё это значит? И при чём тут колодец? – Встрепенулась она, но приказу покорилась, грузно упав на шатающийся стул. Глаза её бегали из стороны в сторону, словно бы она никак не могла сконцентрироваться на чём-то определённом. Может, она наконец то вспомнила? Нет. Глазами она искала собаку, но та прижалась к моим ногам под столом, словно более надёжного места в этом доме она не видела никогда. О глупое животное. Как же она ошибалась. Как же ты ошибаешься маленькая Шушу.

Собаку не нашла, и потому принялась сверлить глазами сахарницу с одной потемневшей трещиной. Затем тупой нож с поломанной ручкой, раскрошенные ломти хлеба на тарелке. Часы с застрявшей внутри кукушкой. Здесь они были ещё при мне, но теперь, похоже, не работали.

– Это очень старый колодец. Его сделал ещё мой дед, когда в посёлке было только лишь несколько дворов. Но оттуда никогда не брали воду. Вода там… плохая. – Сухо объяснила старушка, и глаз у неё задёргался вновь.

– Скажи мне, что ты сделала?! Скажи мне правду! Я помню, но… не всё. – Крикнула я в её отрешённое лицо, и прикоснулась к её холодной побелевшей ладони.

Её блуждающий взгляд вдруг перестал метаться, сосредоточился в одной точке. Та точка была воспоминаниями, в которых я утонула вместе с ней. Я видела теперь, как старушка, будучи ещё молодой и красивой, вышла из дома, где мы сидели сейчас, спустившись босыми ногами по скрипучим ступенькам со свёртком на руках, и направилась к реке через поле заросшее репейником. На улице ещё не рассвело, но мошкара и комары уже пропали, что говорило о том, что солнце с минуты на минуту появится, обжигая горизонт своим предрассветным светом. Та женщина вздрогнула, когда петухи закричали в первый раз. Нужно торопиться, – подумала она – нужно торопиться. Вот только до реки она так и не дошла. Прервала свой путь у колодца и опустилась рядом с ним на колени, прямо в заросли ромашки и покрытой утренней росой травы, словно лишённая сил закончить то, что она собиралась сделать. Её щёки и глаза распухли от слёз, но лицо оставалось каменным и бледным. Вновь закричали петухи. Свёрток зашевелился в руках и женщина, наконец, почувствовав исходящее от него тепло, на секунду засомневалась.

– Если я не сделаю этого сейчас, уже не смогу сделать никогда. – Произнесла она в тишине.

Ярко-красный платок слетел с её плеч, когда она заставила себя, наконец, подняться на ноги. Рукой толкнула палку-противовес, приделанную к массивной деревянной крышке, (которая задумывалась как вечно открытая крышка). Та замоталась из стороны в сторону и гулко упала в траву. ВВВух.

Я смотрела в лицо спятившей старухи и видела, как она ещё молодая женщина, зажмурив глаза протянула руки со свёртком вперёд, прямо над чёрной дырой того старого колодца которым никто не пользовался. Услышала лёгкое, еле различимое плескание воды, где-то в глубине этой обложенной камнем могилы. Этот звук поднимался вверх, отражаясь от стен, словно колодец  и сам был непрочь пообщаться. Давай, – шептал он. – Чего же ты медлишь?

– Никто не заметит, – сказала она в глубину, и колодец эхом отозвался – заметит… заметит…

Петухи закричали в третий раз, и всё вдруг словно замерло в эту секунду. Всё исчезло. Осталась только она и тёплый свёрток в её вытянутых руках. Только шелест травы и жгучее тепло восходящего солнца. Сердце её замедлило бег от нарастающего внутри ужаса, и она, на секунду провалившись в темноту, чуть не уронила то, что так крепко держала в руках. Ошалело огляделась по сторонам в поисках, подглядывающих за ней глаз, но на той поляне в зарослях репейника она стояла одна. Ну, или почти одна. Я видела так же ясно, как видела та женщина, как что-то заёрзало в том свёртке и она, почти обезумев, прижала его к груди, отчего свёрток дико заверещал, и сломя голову понеслась обратно к дому, не обращая внимания на впивающиеся в босые ноги колючки. Секундой позже порыв ветра поднял с травы ярко-красный платок и швырнул его прямиком в колодец. Женщина этого не видела и не могла знать, что даже спустя столько лет, он всё ещё плавал там. Мгновение спустя она рухнула на кровать, почти без чувств, положив кричащее дитя рядом с собой. И раз и навсегда убедила себя в том, что всё это ей приснилось. И в этом сне ей привиделся сам Бог.

– Ты хотела убить меня?! – Завопила я на старуху, в виде молодой женщины свернувшейся калачиком на кровати, – Почему ты хотела убить меня мама? Отвечай мне сука!

Но она молчала, не обращая внимания ни на мои вопли, ни на вопли разрывающейся от крика девочки, завернутой в одеялко у её груди. Пустота – это всё, что было у неё в душе. Я не намеревалась заходить так далеко. Лишь хотела получить ответы, а вместо этого, в той пустоте нашла собачку.

Увидела ту же комнату, в которую я шагнула, переступив порог дома матери. Зелёный торшер не горит, и от этого выглядит теперь не высохшим растением, а монстром, притаившимся в углу. Монстром со скрюченными торчащими в разные стороны тонкими длинными пальцами. Он наблюдает за мной и за женщиной, сидящей в кресле  у двери. В том, где нормальный человек присел бы завязать ботинки перед уходом. Наблюдает и девочка со стены. Наблюдает с перевёрнутого кверху ногами портрета. Стекло покрыто пылью. Всё кроме глаз. Минуты две назад, та женщина подошла к нему, всматриваясь в знакомые черты и  стёрла пальцем пыль с того места, где находились игривые глаза девчушки. Пусть смотрит – думает женщина и усаживается в просиженное  старое кресло. В её рту кусочек ткани и она посасывает его медленно, ощущая на языке вкус материи. Она сидит и смотрит на пальто, чёрное длинное, что повесила на вешалку много лет назад и ни разу с тех пор не надела.  Там, под полами того пальто, лежит собачка. Не верещит истошно, как несколько дней назад, а просто поскуливает измученная, обессилившая.

Я ненавижу эту сучку, – думает женщина, посасывающая ночнушку, – эта несносная тварь изгадила весь дом. Смотрит на портрет девочки и думает, что этого бы не случилось, будь здесь она. Но её нет. Уже давно. С тех самых пор, что весит здесь это никому ненужное пальто. А значит, пусть подыхает. Сама нарвалась. Я лишь поставила капкан. Хотела проучить, научить эту мелкую сучку тому, где нужно гадить, и как нужно относиться к человеку, который тебя кормит и любит.

Вновь смотрит на портрет девочки. Её детский безобидный взор укоряет её поведение. Ранит старушку прямо в сердце, словно бы спрашивая, что ты делаешь мама?

– Я хочу, чтобы она слушалась меня. Хочу, чтобы любила, но она не любит! Слышишь меня? Не любит!

Но старушка плачет теперь. Ведь, если не станет Шушу, ей придётся остаться совсем одной, а этого она вынести никак не сможет. К тому же она помнит ещё, каким милым и безобидным щеночком была Шушу, когда старушка нашла её, прибившуюся к  входной двери.

– Тогда была зима и ветры. И она вся так продрогла. Я не могла её не взять. То Бог привёл её к моей калитке. В помощь одинокой бедной женщине.

Она падает на колени и ползёт теперь туда, откуда издаются жалобные стоны животного.

– Я уберегу тебя от бед, – говорит она, просовывая руки под пальто. – Я спасу тебя. Мы всегда были вместе. Только ты и я. Моя Шушу.

Собачка вздрагивает от непривычно нежных прикосновений хозяйки. На долю секунды, мне кажется, она вот-вот вонзит в её руки свои маленькие острые зубы, но нет. Та лишь скулит и как будто плачет.

Что-то происходит – думаю я, именно в тот момент, когда женщина, наконец, разжимает жёсткие челюсти капкана и освобождает истерзанную ногу Шушу. Теперь мы в той комнате не одни. Что-то невероятно сильное, неподвластное ни ей, ни мне завладевает нашим сознанием. Но старушка будто и не чувствует ничего, занятая целиком и полностью спасением собачки. Вижу что-то блестящее в темноте над головой старухи. Это что-то не сверкает, но светиться. Я не могу понять что это, пока, наконец, не вижу, как вспыхивает жёлтым пламенем  торшер. Та вездесущая сила она и не темнота вовсе. Она словно рябь на воде. А потом это нечто, хватается за пылающий торшер и тот валится на пол, продолжая гореть, поджигая всё вокруг.

Пусть горит, – думаю я. –  Пусть всё сгорит дотла. А потом, возвращаюсь в реальность, где старушка, с отсыревшей на груди ночнушке, носиться по кухне  с невероятной быстротой и проворностью. Она скинула хлеб и посуду на пол, и теперь давит его своими босыми, израненными осколками ногами. Смотрю на паутину кровавых следов. Они словно доска для игры в шахматы. Кровавая импровизация.

Вижу маленькую пушистую собачку, что бегает от неё быстрее пули, поджав от дикого страха уши и хвост. Она пытается найти защиту у стен или под столом, но старушку не остановить. Она жаждет сделать то, что хотела когда-то давно. Хочет растерзать свою маленькую Шушу – собачку, посланную ей самим Господом Богом. И вот, она зажата в углу за плитой. Больше некуда бежать. Выхода нет. Она такая маленькая, такая миниатюрная, и из последних сил вжимается в тот угол, не готовый скрыть её тело. Но хозяйка быстрее. Хозяйка безжалостней. И уже в следующее мгновение старушка впивается  собачке в горло зубами. Шушу истошно рычит, пытается ухватить хозяйку своим белоснежным оскалом, борется за свою никчёмную жизнь, но всё что у неё получается, это только лишь в кровь расцарапать её безжалостные руки.

Бодрая довольная старушенция, с растрёпанными седыми волосами следует  к шкафчикам буфета, оставляя за собой кровавые следы. А затем вытаскивает ножницы для разделки тушек и с готовностью мясника усаживается за обеденный стол. Её выцветшая ночнушка задралась, и я вижу её длинные жёлтые понтолоны, которые минуту спустя  покрываются брызгами крови бедного растерзанного животного.

– Не волнуйся, моя хорошая, –  говорит старушка, и одним махом отсекает собачке голову. Затем так же мастерски вскрывает  грудную клетку и брюшину. Минутой позже, испытывая несказанное удовлетворение, женщина звучно зачавкала думая, что они наконец-то соединились. – Теперь мы вместе навсегда. Ты и я.

Никто не заметит, – думает старушка в последние секунды своей жизни, запихивая ещё теплые кишки своей любимицы себе в глотку. Я сидела, наблюдая как, покончив с кишками, женщина принялась запихивать внутрь себя маленькие острые кости, с усилием пропихивая их вглубь гортани. Видела, как рвались её щёки от тех трескающихся костей и то, как выпучивались её глаза от хрипоты и удушья. Лицо её падает на стол, прямо в мессиво из недоеденного животного, а я думаю – жаль, что ты так поступила со мной мама. Мне, правда, жаль.

***

Я закончила свой рассказ и надолго замолчала, глядя на собранную шахматную доску. Я больше не ощущала запаха травяного чая с настоем из ромашки смешанного с коньяком. Он давно остыл. Я чувствовала запах тёплой крови и собачьих экскрементов. Не видела подругу, сидящую напротив меня с побледневшим изумлённым лицом. Она явно не ожидала услышать такую историю и, потому, не отрываясь, смотрела на болтающийся перед ней колокольчик, что я сорвала с шеи Шушу перед уходом.  Вместо этого, я стояла у колодца и видела палку-противовес на его закрытой крышке, которую я так и не осмеливалась открыть с тех самых пор.

– Шушу. С любовью от мамочки, – почти беззвучно прочла Маргарита надпись, поворачивая колокольчик. – Так это, правда, было? Я… как такое возможно?

– Я говорила тебе, что была неразумной и жестокой. И ещё, я кое что умела.

– Это я уже поняла, но… ты заставила мать сожрать свою собачку? – Задала она вопрос, который и меня мучил долгие годы. А затем положила колокольчик на стол, аккуратно, так чтобы он не издал ни звука. Так, словно бы вещь эта, была самим проклятьем.

– Нет, конечно. – Ответила я, тяжело вздохнув. Некоторое время я просто молчала, задумчиво запихивая очередную сигарету в мундштук, а потом продолжила:

– Я могла бы… Но не стала. Её смерть случилась только в моём воображении. В какой-то момент, я просто осознала, что она наказана уже очень давно. Не мною, но судьбой возможно. Мы просидели с ней до самого утра. Говорили. Не думаю, что она меня узнала, но той ночью, я услышала много историй из её жизни, которые не имели к моей судьбе никакого отношения. Словно у неё никогда и не было детей. Не было меня.

 Прямо там, на стуле она и задремала, почти  как я, всего полчаса назад. Я  ушла на рассвете. Напоследок, с неподдельной любовью прижалась губами к её бледному тёплому лбу, и вышла из дома, прихватив с собой свой детский портрет, что висел похоже, долгие годы на стене, перевёрнутый кверху ногами. Меня переполняли чувства. Но не любви или ненависти. Спокойствия и пустоты. Тогда, взгляд мой вновь упал на старый колодец. Теперь при свете дня он вовсе не походил на могилу. Если бы я не знала, что он там есть, я бы даже не смогла бы отыскать его во всей этой траве. И лишь торчащая ввысь палка-противовес… Я помню, как приказала себе тогда: Оставь всё это. Просто забудь всё то, что она делала с тобой. И я забыла. Хотела верить, что забыла. На самом деле, я всю жизнь промучилась от осознания того, насколько близка я была к ошибке, которая перевернула бы мою жизнь.

– Но ведь ты этого не сделала.

– Тут ты права. Не сделала. Моя мать, насколько мне известно, прожила ещё немало лет. Как и маленькая Шушу, с шеи которой я сняла этот колокольчик.

– Невероятно, но ты рассказывала всё так, словно бы всё это случилось с тобой только вчера.

– Это и случилось вчера, но только 54 года назад.

– Спасибо, что нашла в себе силы рассказать мне свою историю. Я ценю это, и унесу твою тайну в могилу. Можешь не сомневаться. Только не оставляй мне этот жуткий колокольчик на хранение, если уйдёшь из этого мира раньше меня. Такого я не вынесу. – Она нервно хохотнула и какое-то время совсем не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к растению с красно-алыми бутонами, что стояло у стола с двумя беседующими о сокровенном старушками. – А где теперь тот портрет? – Вдруг спросила она, будто и впрямь это было важно, – Ты смотришь на него?

– Странно, что ты спросила. Висит в комнате моей подрастающей внучки. Она любит показывать его друзьям и говорить, что мы с ней очень похожи.

Селиванова Мария.


3+

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

error: Content is protected !!