mrslvnv982@gmail.com

D.Elfman (На память о том, как я умер)

D.Elfman (На память о том, как я умер)

     Пол ночи я не мог уснуть. Всё крутился в кровати, комкая одеяло, одолеваемый образами мною же придуманных историй. Моих страхов. Предчувствие неподвластного мне зла, терзало душу  в минуты, когда глаза мои, наконец, сомкнулись и не отпускало до самого утра мучая мозг кошмарами, в которых я вновь видел ту женщину на дороге.

Раз за разом она возвращалась ко мне в видениях, словно бы боялась быть забытой. Временами её не было неделями. Иногда она отсутствовала месяцами, но всегда возвращалась, ибо я ждал её.

Как и прежде я видел её распластанное тело на пыльной дороге. Она лежала приблизительно в ста метрах от мигающего дорожного фонаря и где-то в двухстах от меня, остолбеневшего от ужаса школьника, который ещё минуту назад думал о сверкающих бронзой волосах девчонки из параллельного класса, что поглядывала на меня изредка, ехидно улыбаясь. Теперь же всё застыло, вокруг меня и той женщины, в безоговорочной кончине которой, я был убеждён. Так, наверное, чувствуют смерть… кожей, волосами. Запах. Застыло всё, кроме  тусклого мерцания фонаря. Помню что подумал почему-то, о бессмысленных потугах частых взмахов крыльев какого-то огромного мотылька, который, подобно существу мыслящему, пытался оградить моё сознание от увиденного. Отвлечь.

Я увидел в той женщине мать, ещё до того как различил отдельные детали её одежды или внешности. Заметил я и человека – всего лишь тёмную фигуру в тени кустистого дерева, который сорвался с места, крепко зажав в руке её сумочку.

 Было темно, и запомнил я лишь то, как билась та сумочка о его ногу при беге и была вроде бы красного цвета в тон розовому драповому пальто мёртвой женщины, но я мог и ошибаться. Я верил в то, что эта женщина моя погибшая мать. Верил, даже тогда, когда она, лишь слегка пошевелила рукой, сметая в сторону пыльный гравий, а затем начала приподниматься с земли, то отряхивая пальто от грязи, то хватаясь за голову. Вероятно, кровь на ладони шокировала её не меньше чем грязь, потому как она вдруг вскочила и помчалась по дороге в направлении своего обидчика.

– Да ты хоть знаешь, есть ли там деньги, придурок? – закричала она удаляющейся фигуре, а потом вдруг остановилась и посмотрела на меня, словно заметила, что за ней безмолвно наблюдают. Маленький мальчик с рюкзаком наперевес. Остолбеневший взгляд, растрёпанные волосы, сильно запачканные на коленках джинсы и баскетбольный мяч в руках, крепко прижатый к груди. Она не была моей матерью, конечно. Ведь моя мать два года уже как мертва. Но в те недолгие секунды я снова встретил любимое лицо. Будто она хотела спросить меня: Что ты делаешь здесь, малыш? Как же мне хотелось верить, что это именно она. Две секунды и лицо её исчезло в темноте.

Я пришёл в себя уже после того как она скрылась за поворотом. Когда мерцание недавно зажжённого фонаря прекратилось, и дорогу осветил ровный жёлтый свет. Тихо шагая вперёд, я двинулся к месту на котором она лежала, но не нашёл там ничего кроме мелочи рассыпанной по песку. До сих пор не могу точно сказать, жалею ли я о том, что собрал те деньги выпавшие из карманов той незнакомки, или нет. Пятьдесят три рубля железными монетами в обмен на вечные ночные кошмары.

В тот день на пустынной дороге зародился мой секрет. Мания, заставляющая проходить расстояние в восемьсот метров от школы до дома, не за двадцать минут, а за долгих два часа, во время которых я блуждал в полумраке выискивая на дороге потерянные кем-то деньги. И у каждой найденной мною монеты была своя история и своя судьба.

Не сразу я осознал, что не придумываю их. Я видел их истории, словно подглядывал из темной режиссерской коморки за не смонтированным кинофильмом. Жизнь и смерть людей державших их в своих руках. Копался в потоке тумана, сотканном из картин. Некоторые ужасали меня страшными подробностями, некоторые нет. Я бережно хранил их все, здесь, в своей комнате. Складывал их в мешочек и упорядочивал в своей голове. Я любил их трогать и заботился о них, не раз вспоминая ту женщину. Я верил что, то была моя мать. Знал, те две секунды, она была ею. Поэтому, когда утром в мою комнату вломился брат, подобно урагану (он даже не заметил, что сломал крючок на двери), я в ужасе уставился на него, не смея произнести ни слова, решив что мой тайник раскрыт.

О, как же я боялся в один из дней увидеть этот его рыскающий взгляд. У меня дыхание перехватило, когда тот, не говоря ни слова метнулся к сложенной в корзине куче с грязным бельём. Прямо туда, где я хранил своё сокровище. Вещи мы с малых лет стирали сами. Ведь у нас не было родителей. Отец ушёл незадолго после того как погибла мать. Оставил нас на попечении деду. Мы больше не видели его с тех пор. Где он, меня не особо заботило.

Никогда прежде, я не думал, что станет со мной, если брату станет о моих прогулках известно. Но, тогда, сидя на кровати, скованный безумием, я будто снова потерял мать и силуэт той женщины лежащей в полутьме на дороге таял прямо у меня на глазах. И я чуть было не замахал руками, сам не понимая на кого машу, пытаясь остановить то ли брата, то ли уплывающее из моей головы видение. Но я не успел ни замахать, ни закричать.

– Расслабься мелкий, сегодня тебя бить никто не будет, – сказал улыбаясь Артём, и кинул мне в лицо запачканную чем-то жирным найковскую красную футболку и спортивки с широкими белыми лампасами.

– Одевайся. У нас всего полчаса. Дед ушёл до соседа, пить свой грёбанный кофе.

Не сразу я понял, чего ему от меня нужно. Видел, что его дико распирает от нетерпения. Совсем не добрый признак для тех, кто хоть немного знал моего старшего брата. Потом он сунул руку в карман и извлёк её уже с ключами на пальце, которыми и начал играться позвякивая.

– Чё застыл? Мне нужен пособник. На это дело я в одиночку не пойду. Семейная тайна, знаешь ли.

– Что? – промямлил я, не понимая о чём идёт речь, но одежду что валялась на кровати скинул на пол, словно ворох гнилых тряпок.

– Одевайся я сказал, – рявкнул он, и почесал ключами побелевшие шрамы на своих руках.

– Что за ключи? – злобно отозвался я, сползая с кровати и протирая глаза.

– Наконец-то проснулся. Надо торопиться. Если дед нас застукает, наверно плохо будет нам обоим. Надеюсь,  что будет, – добавил он и вышел из комнаты. Я поплёлся за ним, понимая, что любое из наказаний для Артёма не страшно. Любое наказание блекнет в его мозгу, если дело касается тайны. Где есть тайна – нет преград. – Ключи дедовские – кинул он как бы между делом – от мансарды.

Я остановился как вкопанный напротив кухни с открытым окном. Увидел краем глаза, как белая невесомая тюль колышется от порывов тёплого ветра, словно бы пытаясь дотянуться до обеденного стола.

– Нет – отрезал я, и он тоже остановился немного впереди меня, уже в прихожей, у длинной безобразной вечно пустующей железной вазы в которую некоторые из наших гостей изредка запихивали свои мокрые зонтики. А чуть выше, вдоль лестницы ведущей наверх висели они. Дедовские фотки и я буквально услышал, как они зашептались за спиной брата, предостерегая нас об опасности. С малых лет те фото наводили на меня ужас и каждый раз поднимаясь по лестнице я боялся остановится на миг. Дед, по сути никогда не запрещал подниматься наверх, но дверь ту всегда держал запертой на ключ и неустанно повторял, что брат его до сих пор живёт в той комнате наверху.

– Не стоит его беспокоить, мальчики. Он не жалует гостей – бубнил старик.

– Да не трусь ты. Смотреть противно.

– Нет, не пойду – просто повторил я.

Артём стоял теперь, прямо напротив входной двери, одной рукой ухватившись за перила лестницы, и смотрел на меня презрительным оценивающим взглядом. Я же с ужасом косился на фото развешанные вдоль стены за его спиной и мысленно просил деда поторопиться на этот раз домой. Оставить на столике соседа полуостывший кофе. Хотел услышать его тяжёлые шершавые шаги, но слышал только ухающего филина где-то за раскрытым окном на кухне и тиканье часов.

Нет, Артём,  никогда ничего не делал что либо, намеренно организуя. Он просто везде  совал свой нос и если слышал что-то плохое про кого-то, обставлял всё так, чтобы тот сам загнал себя в угол и раскрыл свои злодеяния. Не только в силу его возраста, но и вообще, все признавали в нём великого манипулятора в миниатюре. Даже взрослые, но только тайком. Он радовался сделанным пакостям, как свинья радуется грязи. Чем больше, тем лучше. Дед говорил, так он переживает свою боль. Я никогда не понимал смысла, сказанного им.

– Да по большому счёту я и не крал их,  – начал оправдываться Артём, весело побрякивая ключами на пальцах. – Признаю, действительно планировал выкрасть их, и даже уже продумал всё, но не понадобилось. Вон он, видишь? – он тыкнул пальцем в сторону вешалок и я увидел старый дедовский пиджак, который он носил ещё с тех пор как мне стукнуло шесть. – Я в шоке был, когда он вдруг стянул его перед выходом на улицу. Ты когда-нибудь видел такое? Видел чтобы дед снимал его, даже летом? Сама судьба сегодня на нашей стороне.

– Почему? – невнятно промямлил я. Мне хотелось заплакать. Так обидно стало за дедовскую оплошность. Почему он сделал это?

– Да чёрт его знает. Может, подумал, что сегодня слишком жарко на улице. А может, его наконец-то настиг старческий маразм. А может, он сам хочет, чтобы мы поднялись наверх и посмотрели что там. Это в голову тебе не приходило? Дед он ведь хитрый. Совсем не хуже меня. Да пойдём же, – настаивал Артём, буквально заталкивая меня на лестницу, – че ты ссышься малолетка?

– Ни за что. Иди один, раз тебя так приспичило. Я тебе зачем? И перестань толкать меня в спину, ничего ты этим не добьёшься.

– Потому что я знаю, что ты боишься, слюнтяй. Вот зачем.

О брате нашего дедушки говорили много разного. Он был знаменит лет тридцать тому назад и знаменит сейчас, хоть давно уже умер… Вроде бы умер.  Кое-что из услышанного я считал правдой, потому что слышал это и от отца, а отец шутить не любил. Кое-что вызывало сомнения. Одни говорили, что он сошёл с ума, фотографируя нечеловеческие страдания людей, где-то в странах третьего мира. Что сбежал от всего того ужаса что окружал и воздействовал на его творчески эмоциональное сознание. Поселился где-нибудь в глуши и одиночестве, и тешит свои творческие позывы, фотографируя растительность и всевозможных насекомых населяющих здешние леса.

Другие – те, которые уважают и восхищаются его работами утверждают, что он покончил жизнь самоубийством. Это неизбежное завершение жизненного пути всех выдающихся людей, ибо мозг их, мозг человека, так своеобразно воспринимающий действительность не в состоянии выдержать натиска переживаний, которым он подвержен постоянно. Те страдания, боль, эмоциональные всплески которые можно прочувствовать глядя на его фотографии – они убили его, кто бы там чего не говорил.

А бывало, мне приходилось слышать совсем уж неправдоподобные версии. Однажды я застукал своего учителя истории беседующим с директрисой в коридоре после уроков. Они стояли рядом со стендом на котором висела одна из работ деда. Его подарок перед кончиной и гордость учебного заведения. На том чёрно-белом фото, негритенок  лет пяти, сидит на земле почти голый и тянет руку к объективу. В его глазах стоят слёзы, но он не плачет, словно бы наученный уже тому, что слезами  еду не выпросишь. В глазах этого малыша, можно увидеть не только те страшные муки, что ему довелось пережить, но и далёкий образ фотографирующего его человека. Этакая чёрная проекция потенциального отца или просто защитника в блестящих мудрых глазах ребёнка. Именно поэтому рука этого малыша столь увеличена в размерах. Чтобы показать и донести до ума людей, что тянется она, не только к фотографирующему его человеку, но и ко всем, кто может хоть чем-то помочь страдающему малышу.

– Не перестаю удивляться тому, как тонко он чувствует людей и те желания, что таятся в их искалеченных войнами душах, – говорит директриса, вытирая пыль с лица маленького негритёнка запечатлённого за стеклом навечно, рукой мастера.

Историк огляделся, словно бы боялся, что его слова могут быть кем-то услышаны, но я вовремя спрятался за угол и он не узнал о моём присутствии. Поправил на носу очки и запачканный чем-то жирным галстук.

– Всё дело в перстне, – говорит он тихо.

– Что?

Директриса убрала руку от рамки и уставилась на преподавателя так, будто видит его первый раз в жизни.

– Никто тогда внимания не обратил, но перстень этот. Красный, появился на его руке незадолго до того, как он покинул нас, я хочу сказать покинул мир живых людей. И всё же, я думаю, он жив – он сделал паузу ожидая какой-нибудь реакции, но она лишь выжидательно смотрела на него вылупив глаза. – Не здесь, но где-то определённо жив. Такие как он, они не могут, понимаете, не могут просто так умирать. Думаю, его заметили и забрали. А может, это он заметил их, ведь такое восприятие… это же… это же, просто уму непостижимо. В голове не укладывается, как можно настолько глубоко видеть мир. Думаю, он увидел…

Женщина бросила в него тряпку. Он опешил от неожиданности и отступил на шаг.

– Что за херню вы несёте!? – крикнула она и тоже осмотрелась.

Я тогда намеренно вышел из-за угла и прошёл мимо них, гордо задрав голову. Десятилетний пацан, пытающийся показать взрослым образованным людям, что гордость меня ничуть не затронула нелепыми домыслами. Никто из них не спросил, что я делаю в школе, когда уроки уже закончены. Вероятно, оба чувствовали вину передо мной. О, как я бежал потом, после того, как их  глаза перестали сверлить мою спину. Бежал до самого дома, думая о нём – о брате своего дедушки и ещё о перстне, красном перстне, о котором сам лично никогда не слышал.

Что касается моего личного мнения, однажды я подслушал разговор деда в коридоре. Он ругался с кем-то по телефону. Я и по сей день не знаю кто был его собеседником, но слова, произнесённые им в тот день на долгие месяцы застряли в голове повергая меня в ужас. Да, кто-то боится монстров в чуланах, я же боялся своего «погибшего-непогибшего» дедулю.

– Он не умер, – кричал дед, – я чувствую его присутствие в этом доме, я чувствую его в своём сердце, ведь он мой брат. Понимаешь? Он живёт здесь до сих пор. Живёт в фотографиях, в моей истосковавшейся по нему душе и в той чёртовой шкатулке, что заперта на мансарде!

Мне всегда представлялось, что все его снимки по своему живы и опасны, несмотря на то, что миг в котором все они застыли, был более чем сорок лет тому назад и все те сфотографированные люди, скорей всего уже мертвы. Остановиться там, на лестнице, значит позволить им дышать, пусть даже это случиться только в сознании четырнадцатилетнего пацана. Всё же я верил, что они способны принести вред. Любому, кто посмеет дотронутся до них, словно бы висели они годами в ожидании возвращения своего творца.

Теперь же я попытался отвлечь бдительность своего брата, уловить момент и сбежать, пусть даже он будет считать меня трусом до конца моих дней.

Он заметил моё замешательство и грубо толкнул меня, вероятно пытаясь разозлить, но получилось обратное. Я, повинуясь законам физики, по инерции полетел вперед расставив руки и зацепил одну из фотографий, которая если бы не моя  молниеносная реакция разлетелась бы вдребезги не схвати я  её.  Я не верил своим глазам и не верил своим рукам. Смотрел то на фото, зажатое в своих дрожащих ладонях, то на раскрытый от изумления рот брата. Глупая ухмылка сошла с его лица. Он застыл.

– Слушай, брат, – начал он осторожно, понимая, что я в любую секунду могу взорваться. В чём-то мы с ним всё же похожи,  – знаю, что ты боишься, но ведь ты уже вырос. И ты, как и я до жути хочешь знать, что находиться в той комнате. Ты же знаешь, что так оно и есть. Давай. Пойдём.

Он протянул руку, словно бы в знак примирения. Я понимал, что это уловка. Ощущение неловкости и сочувствия для него лишь пустой звук. Всё же я встал. Осторожно повесил девочку с кудрявыми волосами и собакой на место. Её глаза светились неимоверным счастьем. Мои нет. Ручками девочка обнимала своего ретривера за шею. С моей же собакой что-то сделал старший брат. Грета, никогда так больше и не вернулась в наш дом.  Малышка на фото невероятно красиво морщила носик и хохотала, широко открыв рот, потому что по её щеке ползла божья коровка. Я же хотел плакать от беспомощности. Редкое фото. Одна из немногих работ фотографа, на которой передан миг счастья.

– Пошли, – сказал я и стал подниматься наверх. Артём последовал за мной, не издав ни звука. Вставил ключ в замочную скважину и повернул. В тот момент, хоть он и издевался над своим младшим братом и его страхами, но в те несколько секунд, пока он открывал дверь, ведущую на мансарду, мы не дышали оба.

Крутые ступени, освещённые ярким солнечным светом, вели наверх. Артём  пошёл первым, я за ним словно тень, потому как мне казалось, что душа покинула моё тело. Даже не знаю, что я рассчитывал увидеть за той дверью, но явно не так много света и тепла.

В своих фантазиях я видел мрачное помещение, куда не светит солнце. Холодное, с низким  потолком и прогнившими досками на полу. Внутри, конечно же, тёмная комната завешанная чёрными заплесневелыми шторами. Железный рабочий стол, металл которого не впитает пролившихся случайно реактивов. Натянутые вдоль чёрно-белые пожелтевшие фото и лики смерти на них. Ампутированные конечности. Заражённые страшным вирусом тела, лица искажённые в предсмертных гримасах боли и мучений. Трупы гниющих людей и животных, брошенные догнивать под жарким солнцем. Пытки, вопли, издевательства. Я был уверен, именно подобными фотографиями занимался покойный брат моего дедушки в последние годы своей жизни. Такой я представлял «Кровавую серию», о которой по всему миру ходили легенды, но не видел почти никто.

– В нашем доме из «Кровавой серии» ничего не висит, не надо боятся, – успокаивал нас когда то дедушка. «Военная» – называют её в народе, «Кровавой» – называем её мы. Мне хотелось верить ему, но мысли постоянно возвращались к запертой мансарде. И ещё я чувствовал их.

 Здесь, окружённый своей извращённой манией выжать из одного лишь момента невозможное, наш гениальный дед сходил с ума и сам становился похожим на персонажей своих фотографий. Это я рассчитывал увидеть, но не столько тёплого ласкового света. И ещё потемневшие от времени опилки на полу. Длинный деревянный стол и инструменты для работы с деревом на нём. Разбросанные под ногами куски пластов дерева какого-то чудаковатого происхождения. Никакой тёмной комнаты и штор. И пахло здесь не реактивами для проявления фотографий, а растворителем. Я думаю, это был запах лака. Я обошёл вокруг стола и осмотрел шкатулку, что стояла на нём. Маленькая, приблизительно десять на пятнадцать. Её неровные края и кора того самого дерева на них придавали ей странный вид, будто слепил её ребёнок и между тем я видел в ней великое мастерство, руку человека хотевшего создать нечто совершенное. Прочёл надпись на крышке: «D.Elfman». Его псевдоним, под которым  он  выставлялся вначале. И приписку чуть ниже – на память о том, как я умер.

Рядом на коричневом пятне лежала ножовка для резьбы по дереву. Я сразу понял, что это высохшая кровь, хоть и не знал этого наверняка. Дедушкина кровь.

– Я ничего не трогал здесь. – Он поднялся бесшумно, так, будто проделывал это каждый день. Я хотел прикоснуться к ней, к той пиле. Ощутить прохладу металла в своей ладони, но тут же одёрнул руку услышав его мягкий голос. – И тебе не советую.

– Господи боже. Дед! Я от страха чуть в штаны не наложил.

– Интересно. Это потому что ты стащил мои ключи или потому что рассчитывал познакомиться с призраком моего братишки?

– Я… – он замямлил, но тут же взял себя в руки, надо отдать ему должное наглости у него хватало. – Как ты поднялся сюда так тихо?!

– Вот это внук, совсем не имеет значения. – Протянул дед, усаживаясь на стул перед окном, отчего тело его засветилось по краям словно окружённое божественной аурой. – Что важно сейчас, так это то, что вы готовы услышать правду…

Он задумался, глядя на одно из фото висящих на стене. Я увидел в его глазах грусть, и чувство жалости к нему заполнило меня.

– Конечно готовы, – заулыбался Артём, но как-то наигранно. – Давно пора. Ты так не считаешь?

– Не считаю. Я думаю, всё происходит именно тогда, когда должно произойти. Во время, предначертанное вам судьбой. Одно лишь хочу спросить у вас, готовы ли вы вместе с осознанием правды измениться внутри себя? Так как после, вы уже не сможете остаться прежними. И… возможно это морально больно.

– Понятия не имею о чём ты дед, но я конечно готов. Мне не страшно совсем.

Оба они теперь смотрели на меня, а я внимательно смотрел на старика, словно бы пытаясь разгадать его замысел. Потом протянул руку и  лишь на долю секунды дотронулся таки до той пилы. Мне показалось она ужалила меня холодом, но, при том, и вселила уверенности. Мне было всё равно, что подумает дед. Я верил в тот момент, что так сделать нужно. Старик не разозлился на меня, возможно даже ждал неповиновения, слегка кивнул мне головой и я увидел как заискрились его глаза, может от слёз, а может это просто иллюзия, навеянная тем странным контактом, образовавшимся между ним и мной. И возможно ещё кем-то, но явно не моим дебильным братом.

– Впервые я подумал, что он спятил, когда Денис решил заняться фотографией. Чего тут странного, спросите вы, и я отвечу что всё. Нужно было знать его грубую натуру, чтобы понять, что творческой жилки в нём нет,  и не было никогда. Как это произошло я и сам до сих пор не понимаю, но что случилось, то случилось. Может, его молния шибанула или это божественное провидение, я не знаю. Знаю, что он особо ни чем не увлекался. Уважал физический труд и работу на свежем воздухе. В тот период своей жизни он работал на железной дороге. Было лето, и он был молод. Этакий накачанный, загорелый мачо со скромными взглядами на будущее. Когда однажды он пришёл с работы раньше положенного времени, я удивился, и не без беспокойства спросил в чём дело. Он лишь схватил отцовский фотоаппарат и ушёл.

– Оно уникально красиво блестит на солнце при ударе, – сказал он тогда, и последнее что он сделал на своей уже бывшей работе, лёг на землю рядом со своим напарником и попросил продолжить работу. До сих пор смеюсь, когда  представляю замешательство того бедолаги. Он сделал фото и спустя полчаса вернулся домой со всевозможными ванночками и реактивами. Понятия не имею где он всё это раздобыл. Времена были не те, внуки. Тогда такие вещи трудно было найти в магазине. Но на следующий день я увидел это его первое фото. – Старик вдруг замешкался, нервно зашевелил пальцами, словно бы хотел что-то сделать и не мог. – Не возражаете я закурю здесь? Не думал что задержусь. Признаться, не ожидал встретить здесь вас.

– А кого же тогда?

Дед прищурил глаза, но ничего не ответил. Достал сигарету и положил её на стол перед собой. Но не закурил.

– На том первом фото с близкого расстояния заснят момент соприкосновения при ударе молота о рельс. Знаете, там нет искр. Всегда думал, что это действие выбивает искру, но её там не было. Но было некое свечение, вмятина и интересно вибрирующий рельс. Экспозицию на заднем фоне дополняли  кирзовые сапоги работяги покрытые пылью, кусок утрамбованной земли за ним и шпала запачканная мазутом. Очень удачное фото, особенно при том, что до того момента он никогда в жизни не брал в руки фотоаппарат.

– Я буду фотографом, – сказал он, и я увидел на его лице ту блаженную улыбку, которая заставила меня усомниться в трезвости его ума. – Нет. Я буду лучшим фотографом из всех живших на земле. Чтоб мне на этом месте провалиться, если так не будет.

– Так он сказал. Он работал здесь, на мансарде. Как? Я был удивлён не меньше, чем вы сейчас, ведь я никогда не присутствовал при проявлении фотографий. На этот вопрос у меня нет ответа. Здесь нет тёмной комнаты и похоже на то, что не было никогда.

Ему не пришлось долго ждать признания. Он не занимался рекламой или вообще каким-то продвижением своих работ. Они пришли сами. Люди. Много людей. Все хотели видеть его работы. Его творчество не просто уважали и ценили, его любили и обожали. Понимаете? Страстно. За считанные месяцы он стал известным и знаменитым фотографом работы которого, выставляли в лучших галереях России и зарубежных стран. Он умел достать то глубокое нутро, что скрывается в душах. Заставлял людей показывать на снимке то, о чём они и сами не подозревали. Он заставлял нечто неживое жить, дышать, любить. Да вы и сами видели. Чего я рассказываю то? – Он начал пальцами катать сигарету по краю стола, придерживая её за фильтр и продолжал рассказ:

– Я был свидетелем того, как он рос и каких высот добился с невероятной стремительностью. Да. Чуть не забыл. Псевдоним. На вопрос, почему он так назвал себя, почему переделал своё имя на американский манер, он лишь пожал плечами.

– Но ведь звучит? Не так ли? Denis Elfman – произнёс он задумчиво смакуя звуки. Единственное что я понял. Ему нравилось звучание.

-Но, он не был фотографом, в прямом смысле этого слова. Мне кажется он был искателем. Всегда был. С того самого первого дня, когда он заметил что-то на том рельсе… или что-то заметило его. Со временем ему стало скучно. Я видел это, и чувствовал это в его поведении. В тех разбросанных по дому скомканных снимках, на которые он долго и напряжённо смотрел, а потом выбрасывал. Что он пытался увидеть на них? И чего не видел? Кто его знает. В то время он фотографировал всё подряд: увядшие цветы и камни, поросшие мхом, людей – дряхлых стариков скрюченных от боли на смертельном ложе и младенцев секунды назад появившихся на свет. Раненных животных, потерявших в схватке потомство или право на лидерство, птиц и мышей, вековые деревья и только зарождающиеся ростки непонятно какого дерева. Но ему было мало. Ему было скучно. И… он уехал.

Дед замолчал, а потом всё таки достал из кармана спички. Я слышал, как они стучали в коробке, пока он подкуривал сигарету дрожащей рукой. Тем самым он окутал свою историю не только тайной, но и клубами дыма, что лениво извивались на солнце в неподвижно стоячем воздухе.

– Что было дальше, дед? Не томи, – не выдержал Артём.

– Дальше? Дальше как раз таки и начинается, то загадочное в его жизни, от чего зародились все те слухи о нём. С этого момента я уже не знал своего брата, потому что, он стал другим человеком или это что-то сделало его другим.

– Чёрт! О чём ты говоришь?

– Эй, парень, ты просто слушай, раз пришёл. Я всё это к чему говорю. К тому, что вы, возможно, не поверите мне, если не захотите. К тому, что это возможно изменит дальнейшую вашу жизнь. Вы этого не понимаете и не признаёте пока, но, я то знаю, что так оно и будет. Он путешествовал, хотя это, конечно, трудно назвать путешествием. Скорее он бродяжничал по миру. Бывал в странах третьего мира. Ездил там, где голод, смерть и разруха обычное дело. Он писал мне, но очень кратко. Вроде: «Я там-то там-то, за меня не волнуйтесь, я в порядке и скоро приеду». Но его не было семь долгих лет. Я знал о местах его пребывания только потому, что его работы продолжали выставляться. Я видел то, что он фотографировал и то, чем жил и это ввергало меня в ужас, но не только меня. То было время семилетней «Кровавой серии».

Денис вернулся почти седым, и постаревшим. Но, пожалуй, за это время и я постарел тоже. В его глазах теперь всегда читалась грусть, но он вроде был доволен жизнью. А ещё он привёз тот огромный деревянный ящик, – дед указал рукой на длинный ящик стоящий вдоль стены напротив него, – он простоял здесь где-то около года, прежде чем все мы узнали, что лежит внутри него. И кольцо… вместе с ним приехало кольцо. Перстень с тёмно-красным рубином. Он носил его на указательном пальце левой руки. При мне не снял его ни разу. И что-то странное было в этом. Я бы сказал, даже не в самом кольце, оно вроде как не шло ему, понимаете, как будто лишняя в образе вещь. Это сразу бросалось в глаза. Но ещё и то, как он носил его. Тот палец всегда был более светлый и может даже сероватого оттенка, как будто оно не подходило ему по размеру и пережимало естественный кровоток. Но он всё равно его не снимал. Конечно, я спросил его, да все спросили, интересно же, откуда оно взялось. Но он молчал, и дома, и на интервью, и лишь однажды вечером в темном коридоре, где он сидел в одиночестве с почти пустой бутылкой виски, он сказал мне:

– Несколько дней я просидел ожидая, когда оттуда уйдёт последний солдат. Ждал когда разграбят и натешутся. А потом пошёл туда под покровом ночи, но луна там, необыкновенно яркая и всё видно, словами не передать как красиво, но не то, конечно, что я шёл фотографировать.  Почти сразу я наткнулся на трупы, и не было в той деревне ни одного живого звука, ни собак, ни зверей. Абсолютная тишина. Знаешь брат, нет ничего громче вот такой вот тишины. Это надо прочувствовать, чтобы понять. В центре деревни, у небольшого кладбища, я нашёл кучу трупов скинутых друг на друга. Я ходил и смотрел на переплетение тех тел и хотел увидеть её – смерть. Но я не нашёл её там, не знаю почему, но не нашёл. Тела тех людей были страшно изувечены, но лица их оставались в покое. Ты скажешь, так всегда бывает после смерти, ведь тело расслабляется. Нет, брат, тут ты не прав. Даже кости могут чувствовать, просто поверь мне на слово. Никогда ещё мне не было так жутко, как в той деревне. Как раз от масок спокойствия застывших на лицах тех бедолаг, судьба которых не пощадила. Но… я нашёл его, – он поднял руку с перстнем на ней. Помахал ею улыбаясь как то обречённо, – Нашёл на руке какого-то старика и снял его с корявой руки поражённой артритом. Снял, потому, что ополченцы не заметили его, или может, тот старик жизнь свою отдал за то, что бы оно осталось незамеченным. Снял, потому что оно посмотрело на меня, словно бы ждало. А ведь я не заметил его сразу, пусть было довольно темно, но такой огромный красный камень… разве можно его не заметить? Ведь я ни один круг сделал, обходя те трупы со всех сторон. Только потом заметил, словно старик смотрел и наблюдал за тем, кто я и что у меня в душе. Наблюдал, а потом вытащил руку и перстень так, чтоб я его заметил. Ты думаешь, я спятил брат? Может, так оно и есть. Ведь я говорю, что растерзанный труп старика решил почему-то отдать мне этот перстень.

– Брат отхлебнул виски и отвернулся к окну, через которое на него падал свет луны, вероятно, не такой яркой, как в тех местах, где он побывал, но всё же той же самой. Я открыл было рот, чтобы заговорить с ним, хотя толком не представлял, что конкретно собирался сказать. Он оборвал меня и я, повинуясь, тут же остановился.  Махнул мне рукой, и я поплёлся обратно в постель к своей жене, но всё похолодело у меня внутри от этих его слов и я не мог заснуть больше представляя, как он стягивает то кольцо с окостеневших пальцев того старика. Я не мог уснуть и наследующий день и на следующий, пока усталость таки не свалила меня с ног, оставив мозг в покое и неведении. Я не видел снов.

Потом он вдруг пропал, и я не пытался его искать какое-то время, как будто что-то говорило мне, что так нужно.  Я нашёл его здесь, на мансарде спустя неделю, может быть. Совершенно спокойным голосом он сообщил мне, что сделал своё последнее фото и более не фотограф. Я увидел раскрытый ящик и его длинную крышку, валяющуюся на полу со сломанными досками, словно открыть его было делом жизни и смерти. На этот стол он разложил те древесные спилы, пласты дерева из которого он пытался что-то смастерить. Я видел опилки на полу и его замыленный, словно у загнанной лошади вид. Грязную пропитавшуюся потом одежду с засученными рукавами и капли пота на его морщинистом лице. Когда он так постарел? За неделю? Куски отпиленного дерева валялись на полу и на столе с тёмной корой по краям и без неё и везде опилки, на столе на полу и на его одежде. Он сидел на стуле, на котором сейчас сижу я, и перед ним стояла шкатулка. Я видел пачку свежих фото на столе, но все они были перевёрнуты вниз и я не имел возможности увидеть, что на них. То была «Древесная серия». Последний цикл фотографий сделанный им. Я было потянулся к ним, чтобы посмотреть что на них изображено, но он остановил меня:

– Скоро ты узнаешь всё, братишка. Не торопи события. Но… пока не время. Ты уж подожди. Я сделал шкатулку и положил в неё фото, моё последнее фото.

– Ты говоришь так,  будто собрался покончить жизнь самоубийством, – констатировал я, и он одарил меня доброй улыбкой, такой, какая у него была в детстве.

– Если когда-нибудь мне придёт в голову идея убить себя, ты узнаешь об этом первым. В этом можешь не сомневаться. Но я уйду, на какое-то время, может на долгое время, ты уж прими это и пойми меня правильно. Так нужно. Всё со мной будет хорошо. Хочу, чтобы ты верил в это, потому что в это верю я. А пока иди и не волнуйся. Ты посмотришь на всё это, когда меня не будет здесь.

– Так он сказал мне тогда. А когда я вернулся туда через полчаса, потому что чувство тревоги не покидало меня, то не нашёл его здесь. Лишь лужицу крови на столе и его палец без кольца, отпиленный этой самой пилой, к которой тебе так хотелось прикоснуться, внук. Я ждал его долгие годы. До сих пор жду, хотя что-то внутри меня подсказывает, что он не вернётся ко мне. Но он жив. Где бы он не находился, он жив. Это я тоже чувствую, ведь он брат мне. Он моя кровь и плоть. Я очень люблю его.

Я развесил «Древесную серию» здесь и никто кроме меня и её создателя её не видел. Теперь и вы можете посмотреть на неё. Возможно, вы сможете увидеть в ней то, чего не смог увидеть я. Может, найдёте ответы на вопросы, где он и почему ушёл.

– Ты спятил дед, – заключил Артём, и направился к лестнице ведущей вниз, наступая на древесные спилы. – Ты хочешь сказать он где-то в другом мире что ли? Неужели ты думаешь, я поверю в это? Чушь! Брат моего дедули до сих пор жив и где-то… где? Может где-то там внутри своих фотографий? В застывшем моменте на клочке бумаги? Полный бред. Я такого нигде не слышал, – сказал он и ушёл, бегом спускаясь по ступенькам.

– А ты что думаешь, Вадик? Ты мне веришь? – он как будто и не был разочарован в реакции внука.

– Почему-то мне кажется, ты можешь подтвердить свои слова, дедуля. И что-то мне подсказывает, доказательство лежит здесь, в этой шкатулке?

Он посмотрел на меня и расплылся в загадочной улыбке.

– Ты очень смышлёный, внук. Я в тебе не сомневался никогда. Честно. Никогда. – Он тяжело поднялся, опираясь на стол, и затушил сигарету о подлокотник стула.

– Я оставлю тебя здесь одного, если ты не возражаешь. Хочу, чтобы ты увидел это будучи один на один с ним и своими мыслями. Тебе ведь уже не страшно, правда?

– Нет, – ответил я, чувствуя лишь напряжение, повисшее в этой комнате. Не страх.

– Тогда я пошёл. И если вдруг ты посчитаешь нужным мне рассказать о том, что найдёшь в той шкатулке, позови меня, и мы поговорим. Ладно?

– Что рассказать? – опешил я.

Дед хитро прищурил глаза, помолчал немного, словно бы ожидая какой-то реакции, но я тоже молчал.

– Ты такой же. Я знаю. Ты можешь скрыть это от брата, но не от меня. Ты что-то собираешь… ищешь. Ровно точно так же, как он собирал свои фотографии. Брат тоже что-то искал, и, судя по всему нашел. Ты видишь жизнь иначе, многогранней. Ты весь в него. Просто будь осторожней. И если узнаешь чего-то скажи мне.

Я ничего не ответил. Признаться, я уже не смотрел на него и он понял это, и просто спустился так же тихо как и поднялся оставив меня одного. Не знаю сколько, но какое –то время, я просто смотрел на ту шкатулку, не решаясь открыть её. А потом просто взял и откинул крышку. И увидел его сразу. Перстень, с действительно большим тёмно-красным рубином. Он лежал на фотографии, и у меня совершенно не было никакого желания прикасаться к нему, поэтому я ухватился за кончик снимка и потянул. Кольцо звякнуло в шкатулке, а потом вновь повисла тишина.

Фотография сделана ночью. Это было видно сразу. Я почему-то сразу понял, что это не вспышка от фотоаппарата, а именно луна освещает груду тел скиданных друг на друга. Хоть они и не были зафиксированы на фото, я их додумал,  потому что видел части чьих-то тел в грязных или может быть кровавых одеждах. Но он не заснял повреждений, никаких выпущенных внутренностей или отрубленных рук или голов. Ничего такого. Только торчащая из той кучи рука старика и перстень на ней. Во всяком случае, так мне сперва показалось. Не сразу я обратил внимание на лицо того старика, о котором рассказывал мне дед. Было в нём что-то до боли знакомое, и хоть при жизни я его никогда не видел, но понял, что именно его лицо и его рука торчит придавленная телами невинных жертв войны, за власть и деньги.

 Сначала я увидел на том фото лицо брата моего дедушки – фотографа прославившегося на весь мир благодаря именно этой «Кровавой серии», из которой он похоже не вернулся. Потом мать, лежащую рядом с ним в обнимку. Её лицо ласкал яркий свет луны. Его тоже. Они лежали там оба. Мёртвые.

 Дед был прав, когда я увидел это фото, что-то внутри меня оборвалось, и я, как будто тут же повзрослел лет на десять. Вещи, интересовавшие меня раньше,  вдруг поблекли и утратили смысл. Положив фото на стол, я повернулся к стене, где в свете дня на меня смотрела «Древесная серия» и мне всё вдруг стало ясно. На тех снимках не было по сути ничего особенного и всё же они были уникальны. На них изображались изъяны древесной коры, просветы и щели, отломанные случайно кусочки. Одним словом производственный брак допущенный при изготовлении совершенного маленького гробика для самого себя и воспоминаний о моей маме, точнее того, что осталось от неё и от него. Только перстень и фотография.

Может, когда-нибудь, я и поговорю об этом с дедушкой. Не знаю, понял ли он то, что увидел я, или он предпочитает оставаться в неведении. Когда-нибудь, может, когда он будет уже совсем старым, я скажу ему, что брат его мёртв. Он до сих пор лежит в той не погребённой куче трупов.  И, возможно, он даже поверит мне. Но, пока не время. Ни для меня, ни для него. Теперь я знаю, что происходит со мной, когда я дотрагиваюсь до тех, найденных  монет, но деду пока рано говорить об этом. Придёт время, и я скажу. А сейчас… я должен идти.

Селиванова Мария.


1+

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

error: Content is protected !!