mrslvnv982@gmail.com

Герберт. (Когда мысли обрастают плотью)

Герберт. (Когда мысли обрастают плотью)

– Сегодня? Ты уверен? – Спросил я, тут же присев на кровати, поражённый необычной усталостью в голосе моего собеседника. В кромешной тьме потянулся рукой к единственному источнику света в спальне, к часам, мигающим красными цифрами. Но будильник почему-то оказался отвёрнутым от меня. Вероятно, во сне случайно задел рукой – решил я, и попытался развернуть их к себе. При этом задел совершенно невидимый в темноте стакан с водой, который тут же разлетелся вдребезги, засыпав пол осколками. Человек на другом конце провода молчал, словно обдумывая, действительно ли он уверен в своих предположениях. Я же тем временем подумал, слушая, как за дверью беспокойно забегал пёс – Разбитое стекло, будто предостережение: Не вставай с кровати. Не выходи на улицу. Случится беда. – Вот чёрт! – выругался я в трубку, но моего собеседника явно не волновало, что приключилось со мной. Он ничего не спросил. И продолжал задумчиво молчать, до тех самых пор пока не закашлялся так надрывно, что я в ту же секунду забыл и об осколках на полу и о часах. Человек на другом конце провода задыхался. Потом на линии что-то громко затрещало, и я не выдержал:

-Алло, алло? Ты слышишь меня? – закричал я в трубку, не на шутку обеспокоившись состоянием отца, потому что звуки отдалились. Пёс за дверью теперь не просто бегает. Лает и скребётся в дверь когтями, стремясь добраться до хозяина.  Господи, хоть бы не помер – подумал я. На мгновение даже представил его падение на старый вздувшийся паркет – руки судорожно царапают горло, жёлтые слезящиеся глаза старика выпучены и наливаются кровью, умоляюще смотрят на телефонную трубку, так опрометчиво оставленную им на комоде. Но видение исчезает уже через секунду, потому как старик, прокашлявшись, наконец, отвечает хрипя:

– Уверен. Сегодня. На том же месте. – Подтверждает он прерывистыми фразами и, не дав мне возможности поинтересоваться о его здоровье, прерывает связь.

В то, казалось бы, ничем не примечательное утро, случилась наша последняя с ним встреча. Но, ни он, ни я тогда ещё не знали об этом.

***

На том же месте. Как будто место, выбранное им, и впрямь для него чего-то значило – думал я, неспешно подходя к разросшемуся со времён моего омрачённого воспоминаниями детства дубу. Я помню это величественное дерево с тех времен, когда ещё не осознавал, что участие отца в жизни ребёнка, неотъемлемая часть взросления. И по сей день мне неизвестно где он пропадал, хоть я и не раз об этом его спрашивал, пока моя мать, не обращающая на своего сына никакого внимания, приводила меня в тот парк и выгуливала по этим запутанным тропинкам словно собаку. Она бросала меня, чуть только завидев подруг, и сидела с ними на лавочке часами. Где он был, когда она попросту забыла меня – мальчика увлекшегося книгой и задремавшего всего в нескольких метрах от того дуба в унылой тени которого я укрывался сейчас, словно прячась от тех детских страхов, что тревожили меня всю жизнь, когда я проснулся  в наползающей на парк ночи, окружённый призрачными тенями? – Ты никому не нужен – шептали они мне и злорадно насмехаясь, касались моей детской плоти, пока я нёсся со всей дури по направлению к дому заливаясь слезами. Те тени преследовали меня.

Кем я был в этой своей детской жизни? Родители даже не заметили меня, когда я ворвался, наконец, домой с опухшими зарёванными глазами. Ни кем я не был. Они ругались тогда. Им не было до меня дела.

Теперь я сам выгуливал собаку, но, вероятно, как то иначе. Не так, как делала это моя мать. Пёс радостно скакал вокруг меня, то и дело, сбивая мой шаг, в надежде, что я кину ему палку. И я забросил её насколько смог далеко. Та жизнь осталась в прошлом.

Как и прежде, я уселся на всю ту же грубо сколоченную  парковую скамью из моего детства, в очередной раз отметив, как больно её деревянные рёбра врезаются в плоть. Время идёт. Всё меняется. Только не эта скамья со множеством вырезанных на почерневшем дереве фраз.

Ф.К + Л.К. – прочитал я инициалы людей, что сидели когда-то на ней, а ныне сгинули в небытие. Они любили друг друга? Любят ли до сих пор? Признания в любви вперемешку с гнусными ругательствами запечатлённые на года в бессмысленном мёртвом куске древесины.

Я сидел в ожидании отца в этом полу мрачном, наполненном воспоминаниями парке. Одинокая неприметная фигура, в тёплом свитере и джинсах, просто незваный гость, погружённый в тишину предрассветных часов. В руках я сжимал свёрнутый собачий поводок, чувствуя, как он пропитывается запахом моих вспотевших рук. А неподалёку в высокой траве у воды резвился мой пёс – Герберт, названный так в честь Герберта Уэллса, моей во всё сующей свой нос матерью. Его кличка – загадка, которую я так и не сумел разгадать. Что побудило эту до боли равнодушную к живым существам женщину, сравнить моего чёрного лабрадора с великим фантастом написавшем о человеке невидимке и  машине времени?  Возможно, и не было в этом никакого умысла. Возможно, ей просто нравились произведения этого писателя. Я и этого не знал. Но ещё с подростковых лет, я не переставал искать в том смысл, вновь и вновь перечитывая знакомые книги. Может она знала чего-то, чего не знал я?

До рассвета оставалось двадцать минут.

Наконец, я увидел его приближающийся силуэт.

– 5:17, – прокричал я, разрывая плотность тишины. – Ты опоздал.

Отец медленно двигался по направлению ко мне, глядя лишь себе под ноги. Медленно и непоколебимо, словно жук – броненосец, прокладывая себе путь не по предназначенной для бега и прогулок брусчатой дорожке, а по лужайке, ухабистой, зелёной и мохнатой, сплошь покрытой капельками утренней росы. Шел, перекосившись всем телом на один бок, хоть и опирался на трость, из-за болезни, подкосившей его здоровье после смерти матери. На свою низко опущенную, почти лысую, насколько мне известно голову, он нахлобучил широкополую шляпу на манер 80-х, и от того более походил на замечтавшегося, побитого жизнью художника, чем на мужчину строгих правил и убеждений, тем не менее потратившего свою жизнь на глупые суеверия. Ко всему прочему, на ноги он нацепил старые галоши, о существовании которых я не знал, но почему то чётко увидел их стоящими в глубине старого стенного шкафа, покрытыми слоем пыли и ожидающими своего часа. Похоже, такой час настал.

Неужели что-то и впрямь произойдёт сегодня? – подумал я, и тут же отмахнулся от этой бредовой мысли. Чепуха. Ничего более.

– Нет. Это ты пришёл раньше. – Пробурчал запыхавшийся от долгой прогулки старик. Он снова закашлялся, а затем сплюнул в траву, отчего его шляпа покосилась на бок, в ту же сторону куда косилось  и всё его искорёженное тело. Она явно была великовата ему. Я же отвёл от омерзения взгляд, во всех красках представив вид его старческой мокроты. А Герберт, тем временем, замер в кустах, вероятно пытаясь определить, помыслы подошедшего ко мне незнакомца. Отца он видел впервые.

– Вижу, ты настроен серьёзно. Где ты их достал? – Поинтересовался я, взглядом указывая на галоши.

– Пока я брёл сюда, я вдруг осознал, к ужасу своему и сожалению, что мы вырастили тебя неблагодарным олухом. Произнесённые тобой слова, лишь подтверждают это. Нужно было чаще бить тебя. Заставить открыть твои наглые глаза на происходящее вокруг. Ведь ты всё видел сам! И всё равно не веришь мне. Теперь уже поздно. Ты закрылся в раковине, которую мне, в силу своего возраста не суждено пробить. Но я приоткрою её. Вот увидишь, малец. На это я ещё способен.

Где-то за рекой внезапно послышались дикие крики цесарки, словно птица пыталась докричаться до нас. Что это? – Вдруг задумался я. – Подтверждение его слов или опровержение? О чём ты думаешь?! – одёрнул я себя, заворожённый её отчаянными криками. Как птица вообще может что-то подтверждать или опровергать? Она всего лишь птица. Я никогда не верил ни суевериям, ни пророчествам и сейчас не время начинать. Для меня эти его ежемесячные ритуалы с походами в парк – всего лишь причуды старика с повреждённым от горя разумом. Ничего более. И всё же, было в её безутешных криках что-то зловещее, как и в осколках стакана разлетевшегося на мелкие кусочки в темноте моей спальни.

– Будет дождь, – повторил он фразу, которой разбудил меня посреди ночи и, кряхтя, опустился на скамью, но опираться на спинку не стал. Впрочем, как и всегда.

Ему неприятна эта скамья – впервые за долгое время заметил я. – Может, какая-то из надписей, вырезанных на ней, вызывает в нём неприязнь? Если так, то почему же он раз за разом тащит меня на одно и то же место?

– Точно будет. – Продолжил старик, пытаясь отвлечь меня. Словно понял, что я нащупал нечто важное.

Небо затянуло облаками. Влажными и тугими. Я видел позади них зарождающийся свет и не верил, что те скудные  лучи способны пробиться сквозь эту плотную синеву. Всего на секунду я допустил, что старик прав. Впервые прав. И что в скором времени прогрохочет гром, и тяжёлые крупные капли дождя забарабанят о поля его дряхлой  шляпы. Что же, возможно и нет в том никакого пророчества. Дождь, не такая уж и редкость в наших краях. Когда то он должен был случиться именно в это предрассветное время – размышлял я, но в глубине души всё же надеялся, что неумолимо восходящее солнце разгонит те тучи и ослепит глаза старика своим светом как никогда прежде.

– Опять ты со своими пророчествами! – Не выдержал я. Он заставил меня усомниться в своей правоте. Усомниться в том, во что я верил. Шляпа, галоши. Он был готов к дождю, который напророчил и вынудил меня поверить в него. – Я долго позволял тебе переносить боль утраты, любимого для нас обоих человека, – продолжил я уже мягче, – Но, может, пришло время положить этому конец? Сколько бы ты не повторял мне одно и то же… Отец я отказываюсь в это верить. Ничего сегодня не произойдёт. Так же, как и не происходило в прошлые разы. Признай, наконец, очевидное – ты здесь ни при чём. Почему? Ответь мне, почему мы встречаемся именно в этом парке? На этой прогнившей скамье? Что это место значит для тебя?

 Старик молча смотрел на плывущие словно танкеры облака, решая для себя чего-то. Затем запустил руку в карман брюк и извлёк оттуда пожелтевший от времени обрывок газеты. Бережно развернул скомканный лист и вынул оттуда чёрный, как смоль гладкий камешек, который ту же спрятал, зажав в костлявой руке, даже не потрудившись объяснить мне, что это. Камень этот я не видел прежде и не знал, что отец носит его с собой в кармане. Но судя по дате, которую я сумел разглядеть на измятом клочке бумаги, носил он его  достаточно давно. 23 апреля 1963 года. Заметил я и потускневшее изображение то ли девушки, то ли девочки, но определённо мёртвой, полу вытащенной на берег из тёмной воды, окружённое стоящими вокруг неё людьми. И берег этот, показался  мне, очень уж знакомым.

– Почему эта скамья? – Переспросил старик, и голос его мне совсем не понравился. – Уверен, ты успел разглядеть то, что изображено на  обрывке. Ты всегда был любопытным. Всегда хотел больше, чем тебе давали, и всегда совал свой нос, куда не надо. Прямо как твоя мать. Не важно. Уже не важно. Она – та девушка, что изображена на снимке, не была первой, но её бессмысленная смерть затронула мою душу. Повлияла на то, кем я был и кем я стал. После, я уже не был настолько настойчивым, я стал наблюдателем по большей части, но ты всё равно меня не поймёшь. Пусть. Я всё равно расскажу. – Он вынул из пачки помятую сигарету. Затянулся жадно, то ли оттягивая начало истории, которую собирался поведать, то ли просто наслаждаясь сигаретным дымом. – Она была красивой. Красивой и дерзкой. Старше меня на несколько лет. А я тогда был совсем ещё молод. Даже не встретил тогда ещё твою мать. Помню, как коснулся её предплечья, нежного и бархатистого и то, как она отреагировала на это прикосновение. Ты кто такой?! – Кричали её глаза, а я оттащил её в сторону, не глядя на неё. Иначе испугался бы. Не смог бы совладать со своими эмоциями. Я боялся её и боготворил, потому и оттащил подальше от шумной компании, потому как видел зелёную тину, запутавшуюся в её волосах и темную веревку, туго стянувшую её шею. Видел её тело распухшим и посиневшим. Видел, что рыбы уже изрядно подъели её плоть. Я не мог смотреть на её обглоданный нос и щёки. Но и отвернуться не мог, потому что видел я не только это. Я сказал ей: Он будет в красном. Порванный карман и отлетевшая пуговица. Высокие сапоги и чуть заметная седина в волосах.  Сказал, что на руке его полу выцветшая татуировка в виде парящего над горами орла. Чёрного орла. И что он хочет её и неустанно борется со своим всё увеличивающимся желанием.

 Я предупредил, понимаешь ты меня? Предупредил её, что тот мужик приведёт её к реке под каким-то глупым предлогом и что он будет пьян. И будет ночь и никого в округе! Примятые цветы ромашек, кровь размазанная по траве и порванные трусы, вот что я видел. Попросил её не приближаться  к этому человеку, потому что случиться беда. Она слушала меня внимательно и смотрела напряжённо, с интересом изучая меня своими бледно-голубыми глазами, на которые, то и дело садилась мошкара, а потом рассмеялась мне в лицо. Звонко. Так звонко и легко. Ну ты и придурок! – Сказала мне она. – Ты следил за мной что ли? Влюбился? Глупый, глупый мальчик, – всё хохотала она. – Мне только непонятно откуда ты знаешь моего дядю? Его не было у нас уже больше полугода. – Но он приедет – тихо добавил я. Её лицо вдруг стало серьёзным. Всего на мгновение я решил, что до неё наконец-то дошло, что я не шучу, а потом она с силой оттолкнула меня, сказав: Отвали от меня псих. Не приближайся, понял!?

Я убежал тогда, потому что кто-то из парней в её компании услышал её крики, и они двинулись на меня. Больше я не осмелился приблизиться к ней. По сей день об этом сожалею.

Прошло не меньше двух недель. Я знал, что она лежит на дне, и рыбы глодают её тело, но не знал где. И вот однажды ночью я почувствовал, что пора идти. Я пришёл сюда с поникшим сердцем. Уничтоженный. Уселся на эту самую скамью и смотрел, как несколько столпившихся мужчин вытаскивают её тело. Он был среди них. Всё в той же красной рубахе с отлетевшей пуговицей и порванным карманом, что она оторвала, отбиваясь от него. Почему он не выбросил рубаху?! Почему не избавился от неё? Он надругался над ней! Задушил верёвкой и бросил  в реку. Рубаха – все, что осталось у него от воспоминаний о том, как она извивалась под его потным телом. Именно тогда я и понял, что не в силах что-либо изменить. Я не знаю где и когда случиться то, что вижу. Просто знаю как. Всегда жестоко. Всегда неотвратимо. Всё, что я мог, это предупреждать их об опасности, но они никогда не слушали меня. Не верили, как и ты не веришь мне. Я потратил годы, пытаясь распознать в своих видениях что-нибудь более конкретно. Предотвратить, и всё равно это происходило. Всего пару раз я сумел помочь, но что они по сравнению с тысячами, что я упустил? Это моё проклятье.

Я вырезал её имя на этой самой скамье, чтобы не забывать, кем я был – сказал старик, но так и не показал мне надпись. А имён там хватало. Просто сидел и смотрел на сгущающиеся на небе тучи. – Будет дождь.

Откровенно говоря, я не мог поверить, что мой отец способен на подобные чувства. Злость, отвращение, ненависть – вот, всё то, что он пронёс с собой через мою жизнь.

– Я хотел бы поверить тебе, но не могу. Ты болен. Давно уже болен. И морально, и физически. И я ни за что не признаю, что ты как-то причастен к смерти мамы. Ни за что.

– На кой хрен ты притащил с собой собаку? – Он вновь стал прежним. Снова игнорировал меня. Таким, каким  я его знал. Безжалостным ублюдком. – Ведь знаешь же, что я терпеть не могу собак. Ему здесь не место.

Герберт, увлёкшийся погоней за порхающей сине-жёлтой бабочкой, вдруг остановился, навострил уши, глядя вопросительно на нас с отцом, словно почуял, что речь идёт о нем.

– Подумал, пёс не откажется от утренней пробежки. Пусть поиграется. Тебе то что? Причём тут вообще Герберт? И, кстати, может тебе не стоит курить, раз при каждом приступе кашля ты норовишь выплюнуть свои лёгкие? Выглядишь ты совсем не важно.

– На себя бы посмотрел,  – огрызнулся дед, и попытался запустить ещё дымящийся окурок в моего пса. Но, конечно, не сумел. – Мешки под глазами. Кожа желтушная. Может, тебе стоит проверить печень, или ещё что? Даже у меня она розовее. А руки? Мои руки никогда так не тряслись, как твои трясутся сейчас. Нервничаешь, похоже. Но даже твоя дрянная собака выглядит лучше, чем ты. Посмотри. Вся лоснится и прямо пышит здоровьем, а ведь ей помирать уже пора. Да и насрать мне, если честно, от чего умирать. От удушья или от инфаркта.

Единственное, в чём я благодарен судьбе, так это в том, что тебе не передался мой дар. Он, знаешь ли, ни всем подходит. И уж точно не таким слабонервным благодетелям как ты, которые все силы и время тратят на благотворительность и волонтёрство. Помощь в сиротских приютах. Тьфу. Твои жизненные стремления вызывают у меня не более, чем приступ тошноты. Если бы ты видел жизнь, как вижу её я, то непременно возомнил бы себя миссией. Не иначе, как пророком или посланником святой церкви. Этого бы я не вынес, пройдя через всё, то дерьмо, через которое я прошёл. Ведь ты у нас сама доброта. Ни в отца и не в мать. Подкидыш не иначе. Если бы ты видел… ты бы понял, что от нас не зависит ничего. Ничего. – Произнёс он, выставляя напоказ свою жестокость. А затем он словно провалился внутрь себя, надолго замолчав. Я не мог понять, смотрит ли он на волны ползущие  по воде, или на высокое дерево растущее у самой её кромки. – Тогда я тоже предупредил, – заговорил он, –  сказал, что будет дождь. Но она не поверила мне. Знала, на что я способен и всё равно не поверила, как и ты не веришь мне сейчас. Да и к чёрту! Я докажу тебе, что виноват в её смерти. Докажу, что я и есть то зло, которое сгубило эту неблагодарную суку. – Я уже собирался возмутиться. Он не имел права так отзываться о моей матери, чтобы там между ними не происходило. Но он опередил меня. – Не важно, что я думаю о ней. Она была тебе матерью. Я знаю.

– Никакое ты не зло. Обычный человек, горюющий по своей жене. Но прошло уже два года, а ты всё никак не угомонишься. Она умерла ужасной смертью. Даже, несмотря на то, какой она была, я не пожелал бы ей такой участи. Никому бы не пожелал. В том числе и тебе. Но это случилось. И я простил её за все обиды, что она мне нанесла. И отпустил. Тебе следует поступить так же. Никто ни в чём не виноват.

– Не виноват?! – взорвался он. – Я знал, что она мне изменяет. Ты знал?

– Господи отец. О чём ты говоришь? – Изумился я. Нервно хохотнул на заявление отца испепеляющего меня глазами, хоть и вовсе не желал, чтобы этот смех выглядел как издёвка над его чувствами. – Так ведь ей же было 64. О какой измене ты говоришь? – Воскликнул я, и тут же представил мать, лежащую на кровати со скомканными грязными простынями в неглиже. Её рука и нога обвивает дряхлое тело неизвестного мне старика, брюхо которого настолько огромно, что напрочь скрывает его обмякшие гениталии. В его руке зажата сигара и прямо на матрасе стоят два стакана с какой-то коричневой выпивкой. Коньяк? – Думаю я. – Нет. Всё же виски. От образа промелькнувшего у меня перед глазами, я содрогнулся. Даже не заметил, что ещё сильнее сжал собачий поводок.

– Изменяла! – Заверещал старик, при этом трость, поставленная на скамью,  свалилась на брусчатку, а стайка неизвестных мне птиц взметнулась в воздух. Я не двинулся с места, хоть и понимал, что старик ждёт от меня каких-либо действий. Не дождавшись, он наклонился вперёд, задержав дыхание, и подцепил рукой трость. – Не физически вероятно, хотя я, и в этом не могу быть уверен. Она всегда поражала меня своей прыткостью. Всякое бывает. Но платонически, она точно изменяла мне. Я знал, что она ездит к тому толстому старому мудаку.

Толстому? – Изумился я. Именно так я его и представил, но не стал перебивать отца.

– Эта гадюка всю жизнь жалела что выбрала меня, а не его. Я не мог поверить, когда увидел его случайно, сидящего в кафе за рюмкой чего-то крепкого с какой-то девахой. Дочкой, наверное, но уж больно распущенный у неё был вид. На нём был строгий костюм, больше похожий на мешок. Сшитый на заказ, не иначе. Лично я не видел, чтобы пиджаки продавались такого размера. Галстук расслаблен, похоже, после какой-то важной встречи и, то и дело норовит угодить в тарелку с дымящимся стейком. Такой весь важный, одним словом, похожий на разжиревшего медведя. Видит Бог, я думал, он сдох давно! Думал, что земля давно переварила его ядовитые кости. Но, насколько мне известно, этот боров и по сей день здравствует. Не многим, знаешь ли, удается дожить до такого преклонного возраста. Похоже, только мудакам. Ведь он старше меня на пять лет, а я даже… – даже онанировать уже не могу – закончил я мысль, не произнесённую отцом, но вслух, опять-таки, ничего не сказал. – Одним словом, когда он появился, что-то замкнулось во мне. Чёрная, жгучая ревность. Вот чёрт! Ведь я предупредил эту гадюку, что будет дождь и всё равно отпустил. Старый козёл! Знал… видел, что будет беда. Видел её горящее тело, замкнутое в машине, и лопающиеся от жара огня глаза. Видел дым от её горящих волос. Сползающую кожу. Я знал, что будет беда. – Повторил он, совсем уж печально. – Кажется, и она это знала. Но я всего лишь предупредил её о дожде, и она поехала к нему.

Я тяжело вздохнул. Раньше он ничего не рассказывал мне об измене, и я, понятия не имел, о каком таком старом мудаке идёт речь. Да и знать признаться не хотел. Мне удалось сохранить о матери светлый образ, пусть и далось мне это нелегко. Она давно мертва. Мы похоронили её. Я положил на её гроб букет из белых лилий, тех, что она любила. Нашёл в себе силы сделать это. И всё что важно мне сейчас, чтобы старик не потерял остатки рассудка. Поэтому, я предпринял попытку отвлечь его от тяжёлых мыслей. Просто переждать момент. Ещё несколько минут и на небе взойдёт ясное солнце. Он, как и раньше, будет сидеть, переваривая его нежданное появление.  Будет смотреть на его яркий свет, не пряча глаза, словно проклиная его за что-то, несколько мучительных минут. Возможно, из его глаза выкатиться скупая слеза и на этом всё. Как и прежде, он поднимется, опираясь на трость, такую же древнюю, как и он сам, с этой жуткой скамейки и поплетётся домой, не попрощавшись. Как будто ничего и не случилось.

– Я разговаривал с твоим соседом. Недавно. Он беспокоится за тебя. Говорит, когда ты кашляешь, на платке остаётся кровь. Это правда?

– Ему тоже недолго осталось, но он уйдёт легко. Не многим так везёт, как ему. Но я, не об этом хотел сказать. Не пытайся сбивать меня с мысли и угомони свою собаку, наконец. Он мешает мне думать.

Признаться, пёс мешал и мне, облаивая бегающую по стволу дерева белку, от которой мой отец, теперь буквально не отводил взгляд. Поэтому я крикнул на Герберта, пригрозив поводком, отчего пёс озадаченно поднял уши и замолк, но дерево не оставил. Принялся бегать вокруг него кругами, явно намереваясь ухватить проворного зверька за хвост, в момент, когда тот осмелеет и спуститься достаточно низко.

– Что-то случилось со мной после её смерти. Я и не думал что такое возможно. Эта стерва покинула меня, но забрала с собой часть моего дара. Теперь видения случаются со мной крайне редко. Бывают моменты, когда мне кажется, что он возвращается, а затем тает словно дымка, так и не позволив разглядеть мне то, что я должен был увидеть. Но сегодня…  Сегодня я видел всё. Так же ясно, как и в прежние времена, и я докажу тебе это.

– Тебе давно следовало показаться врачу. Теперь это не просто просьба. Я настаиваю на обследовании. Уже много месяцев ты звонишь мне ни свет, ни заря и просишь прийти на эту скамейку. Признаться мне нравится спокойный шелест дуба, под которым мы сидим. Он как нежные слова матери, которые не слышали мои уши. Он убаюкивает мои тревожные мысли, о тебе и о ней. Заставляет почувствовать покой, которого я не ощущал прежде. Которого ты, никак не хочешь ощутить. Нравится мне, и звук накатывающих на берег волн, и тишина предрассветного утра. К тому же, эти наши встречи, чуть ли не единственный повод для тебя увидится со своим сыном. Но, может мы, хоть раз посидим рядом друг с другом и встретим рассвет. Безмятежный, прекрасный. Ведь он начало нового дня. Начало…

– Это конец, – перебил меня старик и вновь вставил сигарету в зубы, – И если ты сейчас же не отгонишь от меня своего вонючего пса, Богом клянусь, я за себя не отвечаю.

Но я даже не успел отреагировать на его угрозу, потому как, договорив, он размахнулся тростью, не в силах сдержать своё раздражение, и что было сил, ударил Герберта прямо по хребту.  Пёс просто хотел обнюхать сидящего рядом со мной незнакомца, наконец-то решившись подойти к нему ближе. За что и поплатился, обиженно взвизгнув, и попытался укрыться от гнева старика, сунув голову под мои колени.

– Не смей бить мою собаку! – Прошипел я, сам себе удивляясь.

– Ты всегда был сосунком…

– И ладно! Что?! Хочешь вспомнить всё ещё раз? Вновь пережить эту боль? Давай! Не тяни время. В конце концов, именно для этого мы здесь. Вовсе не для того чтобы увидеть грозу, которой всё равно не будет. – Выпалил я сгоряча, даже не заметив, как вместо ожидаемых предрассветных лучей, небо заволокло густой серой пеленой, а с реки на нас подул сильный ветер, несущий с собой запах дождя.

– Злость, непривычное для тебя состояние, да? Всё херня. Все твои надуманные эмоции херня, если ты так и не услышишь слов, которые я пытаюсь донести до тебя. Как я уже говорил, я видел, как она выходила из дома в тот день… Женщина, с которой я прожил бок о бок сорок лет. Сорок счастливых, как мне казалось лет, но она никогда не переставала быть занозой в заднице. Болезненно ноющей, гниющей занозой. Она терпела меня таким, потому что сама недалеко от меня ушла. У каждого из нас были свои слабости. Но такая жизнь устраивала и её и меня. Но она зачем-то постоянно говорила мне, что счастлива, хоть я её никогда и не спрашивал об этом. Некое подобие постоянно поддерживаемой иллюзии, всего лишь ежедневный незначительный ритуал, закрывающий глаза на правду. На правду о том, что семьёй мы не были никогда. О да, врать эта сука всегда умела мастерски.

Она даже не кинула на меня прощальный взгляд перед уходом, а ведь чувствовала гадина, как мне тревожно за неё. Напялила на себя то, своё любимое платье с огромными ляпистыми розами. Ну… ты знаешь… то, которое я терпеть не мог, и уже на пороге, схватив ключи от машины, равнодушно бросила на прощанье: Я скоро. Думаю, она не собиралась возвращаться. Но я всё равно сказал этой нафуфыренной суке, что будет гроза. Всего секунду она колебалась, а потом захлопнула дверь так сильно, что даже забренчали ключи, висящие на стене. Видно решила, что я лгу. Пытаюсь остановить её, удержать в доме.

С тех пор я всё размышляю, намеренно ли я утаил от неё правду. Не рассказал ей того, что видел. Не предупредил. Хотел ли я, чтобы она не досталась никому, если уж не мне? Всё вспоминал, был ли у меня порыв догнать её на той тропинке перед домом? Вцепиться ей в руку сильно, оставить на ней синяки, если придётся. Надавать ей пощечин, чтобы привести её в чувство, а потом закричать, в её  ошарашено выпученные глаза: Ты же сдохнешь там, дура! Если ты сядешь в эту машину и направишься к нему, ты сгоришь! Объяснить, что последней её мыслью, перед тем, как она запечётся, словно фаршированная утка, поданная на праздничный стол, будет сожаление о том, что она не послушала меня. Бесконечные, наполненные нестерпимой болью проклятья, посланные в мой адрес. Но я не помню.

Знаю только, что отчётливо понимал, что вижу её в последний раз. Вижу, в том самом платье, так ненавистном мне, с дурацкими розами от которых её и без того не маленький зад, казался внушительнее ещё размера на два, не меньше. Огромная покрытая розами задница – вот, что я запомнил о ней. И я позволил ей уйти. – Старик раскрыл свою жилистую поражённую артритом ладонь, посмотрел на перекатывающийся по сухой мозолистой коже камень. – Этот камень, он с берега этой реки. Но, если ты отправишься искать подобный, то не найдёшь. Я видел, как он выпал из подола платья, той подвергшейся насилию девушки, когда её тело грузили в машину. Никто этого не заметил, но заметил я. Я подобрал его, когда все, наконец, разъехались. Долго сидел на том старом пне в лучах предзакатного солнца, наблюдая, как высыхает вода, оставленная её телом на камнях. Я сохранил его. – Старик задумался, причмокнул губами, словно попробовал воспоминание на вкус. – Не стану обманывать, руки мои тряслись в тот день, когда твоя мать покинула меня. Тряслись то ли от злости, то ли от страданий, когда я выходил на улицу. В горле пересохло, но я не стал допивать остывший кофе, который по прежнему держал в руке. Выкинул кружку прямо на её кусты, туда, где она проводила большую часть своей жизни, подрезая их и разговаривая с ними. Кружка не разбилась. Скульптура ангелочка, которого она когда то сделала сама, увлёкшись лепкой из глины, да. Я смотрел на отколовшуюся пухлую ножку ангелочка, и на то, как медленно он повалился на землю, а потом поднял взгляд к набухающему чернотой небу, как раз в том направлении куда она, как я знал уехала. Непонятно почему, в голову мне пришла мысль о Боге, разделившим наши с ней миры на свет и темноту. Помню, как стоял, весь дрожа, окутанный этим призрачным сиянием и смотрел туда, где бушевала буря. Туда, где воздух прорезали молнии, и так грохотало, что даже стоя на пороге своего дома в нескольких километрах от неё, я ощущал исходящие из той поглотившей её тьмы вибрации. Ты знал, что она общалась по телефону, когда всё произошло?

– Конечно, знал. Много раз слышал, как ты упоминал об этом. Она звонила, звонила – повторял ты про себя. Неужели не помнишь?

– Но ведь ты звонка не принимал, и я тоже. Тебя это не озадачило?

– С чего бы? – переспросил я, но с грустью. Я понимал, на что он намекает. – Она могла звонить кому угодно в тот момент. Да хоть кому-то из своих подружек.

– А зря.

– Почему?

– Эта женщина, что выслушивала все мои страхи по ночам, женщина, которая была настолько жестокой, что умудрялась напрочь абстрагироваться от всех тех ужасов, что я пересказывал ей, разговаривала в тот момент с другим мужиком. Разговаривала с тем самым мудаком! Конечно, ты не поверишь мне, но я всё же скажу, что замерев в те секунды, в четырёх километрах от места, где сгорела её машина, стоя в распахнутом халате, который я забыл завязать, потому как думал совсем о другом, со взлохмаченной после сна головой, я вдруг увидел ослепительно яркий свет остриём вонзившийся в её машину. Услышал, как от неожиданности она вскрикнула, словно и впрямь почувствовала боль и прикрыла рукой глаза. Но телефон из руки не выронила. Услышал его голос, взывающий к ней из телефонной трубки. В те секунды он уже не называл её ласково Понча, чтобы это ни значило. Понял, что произошло нечто страшное. Понял, что она не доедет до него. О, как он вопил, этот грёбаный мудак, любитель серых костюмов, вкусной жратвы и чужих жён. В жизни бы не подумал, что мужчина способен на такие эмоции. Провались он пропадом. Да и хер с ним. Важно другое. Тебе известно, что попадание молнии в машину – это случай один на миллион. К тому же, даже если подобное явление всё же происходит, люди, сидящие внутри машины не способны пострадать. Машина – просто груда железа. Она как клетка Фарадея, если тебе известно конечно, что это такое. Железо принимает на себя электрический разряд, принимая возможные повреждения на себя и человек, сидящий внутри во время удара молнией, даже не осознает, что на самом деле произошло. Никакой боли. Вообще ничего.

 Но твоей  матери не повезло. В её случае разряд заблокировал двери и начался пожар, вероятность возникновения которого настолько ничтожно мала, что тут и впрямь стоит задуматься, а не судьба ли всё это. В любом случае, тебе известно, что она так и не смогла выбраться наружу. – Мне… мне  кажется… в машину попала молния – мямлит эта сучка. – Вдруг говорит отец, кривляясь, пародируя голос моей матери, отчего по коже моей пробежал холодок. Возможно, я даже побледнел, но старик этого не заметил. – Дорогой… я чуть не влетела в дерево – запыхавшись, говорит она ему. И это правда. Её передний бампер остановился в каких-то трёх сантиметрах от высокого клёна, сырые ветви которого, повинуясь яростным порывам завихряющегося ветра, хлестали по крыше её машины.  Лучше бы она и впрямь влетела в это дерево, но, тогда, она только тяжело дышала и благодарила Бога уберёгшего её от смерти. – Как? Что?… Молния в машину. Разве такое возможно? – спрашивает он, пока ещё вполне спокойно, но она не понимает его слов. Она в шоке, но мысли её недалеко и всё её внимание теперь заполняет вид, вылезающей откуда то из под бардачка, осы. Жёлто-чёрной и сонной. Недовольной тем, что её разбудили. – Здесь оса – шепчет она ему в трубку. Эта сучка даже не понимает ещё, что произошло, хоть где-то отдалённо  она и слышала щелчок блокирующихся дверей прямо после вспышки света. Но она пока ещё не боится. Не знает, что произойдёт дальше. Боится лишь осу, забравшуюся в её машину. – Какая ещё оса? – теперь голос мудака взволнован. Ему не нравится, что она говорит об осе. – Выбирайся из машины – говорит он. – Скажи где ты? Я приеду. – Я… она меня ужалит – говорит моя жена, на лице которой написан ужас. Она берёт буклетик с рекламой отеля расположенного где-то на гавайских островах, одновременно вжимаясь в водительскую дверь. Она не слышит своего собеседника. Лишь оценивает шансы прибить опасное насекомое тоненькой брошюркой, как раз в тот момент, когда вспыхивает огонь. Но огонь она не видит. Замечает дым, пробивающийся в салон машины, оттуда, откуда только что выползла оса. – Ты выбралась? Где ты? Скажи, не молчи! – Она убежала от дыма… – Кто?! – Да оса же! – Откуда там дым? – растерянно спрашивает толстобрюх, и уже через секунду кричит ей в трубку: – Вылезай из машины немедленно. Слышишь?! Делай, что я сказал! – Угрожающе добавляет он, и она реагирует, но не от того, что, наконец, смогла оценить ситуацию, а от негодования. Эта бестолковая дура думает: Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Но всё же подчиняется ему. Я вижу, как она хватается за ручку водительской двери, бросив бесполезную брошюрку себе на колени. Тянет её и тянет. Дёргает, но ничего не получается. Пробует другие двери, брошюрка валиться на пол, а оса тем временем скрывается где-то под задними сидениями, пытаясь покинуть машину. Как раз в это мгновение моя дорогая жена начинает чувствовать жар, потому как, языки пламени появляются в салоне. А потом замечает приоткрытое заднее окно и в её голову приходит единственная разумная мысль за долгие годы, потому как, она понимает, что открытая форточка, это прямой источник кислорода. Тяга, из-за которой пламя, разгорится быстро. Я искренне поражаюсь несвойственной для моей тупой жены сообразительности, а потом всё моё сознание поглощает её душераздирающий визг.  Она верещит истошно, надрывно, не щадя голосовые связки, пытается скрыться от безжалостного пламени огня. Наконец-то до неё дошло – думаю я, и испытываю трепет от осознания собственной правоты.

– Не говори так. Этого не может быть.

– Может. Ты ничего не знаешь обо мне. Так что просто слушай дальше. Она ерзает, не прекращая кричать, и  пытается перебраться на задние сидения. Но она жирная. Сделать такое не так-то легко, но у неё получается, как раз тогда, когда огонь уже лизнул её за ляжки, опалив её платье с теми самыми розами. Теперь на её жопе огромная дыра. Огонь сожрал кусок ткани, оголив её целлюлитную старушечью задницу, но ей уже всё равно.  Теперь она в полной мере осознала, что она взаперти. Лицо её искажается и начинает подёргиваться от нервного тика, но она и этого не замечает. Судорожно вспоминает, есть ли что-нибудь в бардачке. Что-нибудь, чем она смогла бы разбить стекло и клянёт себя за то, что не догадалась поискать раньше. Понимает, что кроме вороха бумаг, жевательной резинки и пустой бутылки из-под воды в бардачке ничего не лежит, а потом тупо пялится себе на ноги ярко представляя перед собой образ оставленных на обувной полке туфель на довольно высоком каблуке. Откровенно говоря, не думаю, что она смогла бы разбить теми каблуками стекло, если учесть, что пришлось бы разбивать заднее стекло. В боковые, она бы просто не пролезла. Но ты удивишься, именно на одно из боковых она и смотрела. Не на заднее. О нём она даже не подумала. Вероятно, не отдавала себе отчёт в том, насколько располнела за последние годы. В любом случае, на ногах её были сланцы, удобные и практичные.

Тот мудак продолжал висеть на телефоне. Он слышал, как она, кряхтя, перебралась на заднее сиденье. Её тяжелое надрывистое дыхание, когда ей наконец-то это удалось. А потом он начинает кричать: – Вылезай оттуда дура. Я не смогу тебе помочь, если ты не выберешься из машины. – Двери заблокированы.  – Спокойным,  ничего не выражающим голосом заявляет она, и я вижу отблеск разгорающегося пламени в её наполненных слезами глазах. – Он… предупреждал меня. Сказал… будет дождь. Я… Двери. Он знал – Договаривает она в момент, когда пламя охватывает её тело.

– Прекрати. – Попросил я умоляюще, не в силах слушать дальше его рассказ.

– Разве тебе не интересно узнать, что она даже не вспомнила о тебе в последние минуты своей жизни?

– Нет. – Герберт теперь сидел прямо передо мной, задумчиво оглядывая меня.

– Подожди, я ещё не рассказал, как она кричала, рвала обивку ногтями и…

– Остановись. Пожалуйста. Ты не можешь этого знать.

– Но я знаю. Я всё это видел. – Старик, всё же остановился. Посмотрел на небо. – Ладно. Как хочешь. Тогда послушай другое. О том, что свершиться всего через несколько минут. Похоже, я отвлёк тебя своей болтовнёй от самого важного обстоятельства нынешнего утра. Солнце уже взошло. Двенадцать минут, как взошло, но ты его не видишь, потому что грозовые тучи закрыли его от твоего взора.

Я обречённо уставился туда, где должно было появится солнце. Но его там не было.

– Слушай, как всё будет дальше. Сначала появится пробегающий мимо человек. Один единственный, хотя в раннее утро бегунов здесь обычно много, но сегодня необычный день и он здесь будет единственный из-за непогоды. Ты увидишь на нём шапку сильно натянутую на лоб, с изображенной на ней белой кошкой.

– Пумой. – Чуть слышно говорю я.

– Что? Хотя неважно, пусть хоть ягуар. Я вижу её приближающуюся к скамье, на которой мы сейчас сидим. На нём красные кроссовки и серый спортивный костюм с пятнами пота под мышками и на спине. Я уже слышу стук первых капель дождя по своей шляпе, в которой я ходил, когда ты был совсем ещё юнцом. Вижу сверкающие молнии вдалеке за рекой, пытающиеся прорезать горизонт, а потом всего одна. Она сотрясёт наш мир своей необыкновенной мощью и разрежет вон то дерево до основания, словно кусок сливочного масла раскалённым ножом. Ты увидишь обгоревшую тушку белки с высунутым безжизненным языком в паре метров на обожженной земле и дым, струящийся вверх от мертвого тела бегуна, потому что всего за секунду до удара молнией он подойдёт к тому дереву, облокотиться об него просто для того чтобы перевести дух. Это и будет последней в его жизни минутой. Всё это вскоре случится, хочешь ты этого или нет. Лично я нахожу это событие завершением своего жизненного цикла. Ведь это  не иначе, как знак свыше. Я вновь на той же скамье и вновь гляжу на волны той же реки, которая исторгла  когда-то давно из себя тело девушки. Теперь я готов уйти.

Он замолчал, а я, словно в страшном сне увидел приближающуюся к нам фигуру бегуна. Даже на приличном расстоянии, я смог разглядеть ту белую кошку, что описывал отец. Точнее пуму – логотип фирмы «Puma».

Кто же ты?!  – Захотелось мне закричать в его морщинистое лицо. – Кто ты мать твою такой? – Но я так и не отважился сказать ему ни слова.

Этого не может быть. Всё это просто случайность. Никакого пророчества. Перед глазами внезапно возник образ матери с вопящим разинутым в мольбе ртом. Её тело, извивающееся от боли, и то самое платье, которое так ненавидел отец с колыхающимися горящими розами. Она отчаянно скребет руками стекло, колотит его, оставляя на нём кусочки своей обугленной кожи. Слышу запах горящей синтетики, пластмассы и её волос, а  во дворе дома, в котором я вырос когда-то, с не запахнутым халатом, выставляя на всеобщее обозрение свои рваные трусы, седовласый старик – мой отец отплясывает танец, напоминающий чем-то буги-вуги. Корчится и кривляется грозе, поглощающей тело моей матери. А в глазах его горит безумие.

Она действительно не выпустила телефон из рук. До самого конца сжимала его, вероятно надеясь, что её избранник спасёт её в последнюю минуту. Но он так и не появился. Медикам пришлось сломать ей пальцы, чтобы извлечь расплавленный кусок пластмассы из её руки. Она оставалась с мужчиной, о существовании которого я не знал, до самого конца. До самого последнего своего вздоха. Не со мной – ребёнком, которого она породила, и не с отцом – с кем прожила вместе сорок лет. Прервал ли он связь, когда понял, что её уже не спасти? Или слушал её душераздирающие вопли, страдая вместе с ней до тех пор, пока не наступила тишина?

В той самой тишине, под треск жадно разгорающегося пламени, я и услышал стук первых капель дождя падающих с разгневанных кем-то небес. Этот незначительный звук, словно резкая пощёчина чьей-то тяжёлой руки разбудил меня. Вырвал моё сознание из кошмара, в который я был погружён откровениями отца. Отца ли? Теперь мне казалось, я никогда прежде не знал старца, благоговейно запрокинувшего голову к небу.  Сам не знаю почему, но я вдруг решил, что с меня хватит. Было ли всё то, что он поведал мне правдой или каждое произнесённое  им слово ложь, пропитанная ядом, теперь не имело для меня никакого значения. В его раскрытой намокшей от дождя ладони я увидел камень, такой же чёрный, как и душа этого бедного старика. Я схватил его, повинуясь велению сердца, которое желало избавиться от боли утрат, и попытался закинуть тот камень как можно дальше, обратно в речку, буйную, сплошь покрытую барашками всё возрастающих волн. До воды он не долетел. Упал в кусты прямо рядом с деревом, по которому ещё несколько минут назад бегала белка с пушистым хвостом. В те самые кусты, где когда-то была изнасилована молодая девушка, сумевшая оставить рану в воспоминаниях моего отца.

– Эй, ты чего?! – возмутился мужчина, облокотившийся о ствол векового кедра, чтобы перевести дух. – Ты же не в меня кидал? Верно?

– Я не… – вот тут я и увидел Герберта несущегося во весь опор к реке за брошенным мною предметом. Словно откуда-то из глубокой ямы я расслышал слова бегуна, кинувшего мне напоследок  сердито: Вот придурок. А секундой позже он побежал от нас прочь.

– Назад! – крикнул я псу, понимая, что сейчас произойдёт, но опоздал.

Земля содрогнулась под моими ногами, как мне показалось ещё до того, как старое дерево пронзил столб обжигающего света. Я упал на землю, а открыв через некоторое время глаза, увидел набалдашник отцовской трости в виде головы рычащего льва. В ушах звенело, словно тысячи церковных колоколов в унисон ударили одной оглушающей нотой. Каждая клетка моего тела дрожала и вибрировала, но я всё же постарался подняться на ноги. Я вдруг вспомнил Герберта совсем ещё маленьким, чёрным пушистым комочком которому доставляло несказанное удовольствие терзать мои носки.

– Говорил же, будет дождь. – Всё из той же ямы услышал я, а потом увидел лицо своего свихнувшегося отца, обезумевшего и улыбающегося. Его шляпу сорвало ветром. Теперь я видел его длинные редкие седые волосы, намокшие и прилипшие к почти лысой черепушке. Но его глаза смотрели, казалось, как будто в никуда. На какое-то время он ослеп от столь яркого света и не видел что произошло, но сидел неподвижно подавшись всем телом вперёд. В те недолгие секунды, что я смотрел на него, он выглядел как человек, достигший высшей точки своего безумия. Безудержного, непостижимого.

Не чувствуя своих ног, мне казалось что земля до сих пор трясётся, я спотыкаясь и подволакивая за собой ногу поплёлся к дереву. Но прежде чем увидеть пса, я наткнулся на разорванную тушку белки. Один её глаз был совершенно белым, как будто его сварили в кипятке. Другой, похоже, взорвался. Язык торчал из пасти свисая на бок, именно так, как описал отец. Я перешагнул этот маленький обуглившийся трупик и уже через пару секунд увидел бездыханно лежащего Герберта. Его чёрная шкура, сплошь покрытая проплешинами, дымилась, так же как и у белки, но его не разорвало, и глаза его как мне показалось, тоже были на месте, хоть и были закрыты.

– Герберт? – Позвал я пса голосом, не принадлежащим мне, но он не отреагировал и не дышал тоже. Мне не хотелось ни плакать, ни кричать и уж тем более проклинать своего свихнувшегося отца, который, похоже, наконец, прозрел и твердил одну и ту же фразу: Нет. Всё должно было быть не так. Не собака.

В какой-то момент я почувствовал прилив дикой ярости, которую я и вложил в полной мере в сложенные вместе кулаки. А затем ударил по рёбрам пса так сильно, что даже расслышал хруст его костей. Не знаю, что побудило меня к этому действию, разряд тока, лишь прикоснувшегося к мой плоти или  гнев, копившийся во мне годами на своих родителей, но это возымело эффект. Пёс вздохнул, набирая в лёгкие воздух, и жалобно заскулил. Осторожно подняв его тело с опаленной земли, я окинул взглядом расколотое вдоль дерево, а затем направился вдоль по тропе. Прочь из этого парка, прочь от отца.

В последний раз оглянувшись,  я увидел его склонившимся над трупом разорванного бельчонка. По его подбородку стекала кровь и капала прямо на мордочку погибшего зверька.

– Я убил её. Я убил их всех.

Селиванова Мария 2019г.


0

Один Ответ

  1. WillieDes:

    https://shortm.ru/pyKR Щетка для мытья окон нового поколения.
    https://shortm.ru/pyKR – Уникальная технология позволяет осуществлять идеальное мытье и полировку сразу с двух сторон стекла.
    Ваша задача помыть одну сторону, а со второй справится Glass Wiper – https://shortm.ru/pyKR!

    0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

error: Content is protected !!