mrslvnv982@gmail.com

Море розовых роз. (Там, где нет покоя)

Море розовых роз. (Там, где нет покоя)

                 Замедляю шаг у булочной. Глаз фиксирует старика, стоящего за прилавком в белом фартуке и колпаке. Он говорит с покупателями, на лице добродушная улыбка.

– Добрый день. Чего желаете? Три сдобных булочки и батон. Вот, пожалуйста.

Люди разговаривают с ним, но из его рта вырывается лишь хрип. Мне кажется, я знал его раньше, возможно бывал здесь, но вспомнить не могу. В памяти только картинка: шершавые, натруженные руки упаковывающие хлеб и пирожки в пакеты, и пустые грустные глаза, как у глубоко больной старой собаки.

Мимо меня пролетают машины, но мне, почему-то кажется, что я бегу быстрее. Всё вокруг потеряло привычные очертания, стало бездушным и пустым.

Вокруг много людей, но мне, как будто, нет до них дела. Я куда-то очень тороплюсь. Не помню, какой сегодня день или даже год, не знаю, кто я, где жил и что здесь делаю, но неоспоримо точно осознаю, что сильно опаздываю. Непередаваемое словами предчувствие, возможной, необратимой, невосполнимой утраты жжёт грудь. Литры расплавленного железа наполнили моё сердце, циркулируют по венам и артериям, подстёгивая мой разум: вперёд, вперёд. Это агония, я почти в бреду и всё равно не могу прекратить свой бег в никуда. В горле застыли слезы, но я понятия не имею, что за обстоятельство могло вызвать такие сильные эмоции.

Маленький мальчик бьётся в истерике прямо на пыльном тротуаре и бьет ногами воздух. Рядом с ним лежит никому ненужный красно-желтый игрушечный грузовик. Парню жарко, потому что мать забыла взять его бейсболку. Она клянёт себя за нелепую рассеянность на чём свет стоит, но вида не подаёт, ни за что не подаст. Стоит над ним, зажав глаза руками, чтоб он не видел её слабости, чтоб не почувствовал себя сильным. Не смотрит на сына, не боится за него. Вовсе не обязательно открывать глаза, чтобы уловить опасность за родного тебе человека. Вкус солёных слёз на её бледном лице, на руках, на губах.

Рядом безликие люди. Вопящие с веток деревьев вороны. Глядят на меня сверху вниз проницательными чёрными глазами. Наблюдают. Суровые, умные птицы. Что видят они во мне? Что знают?

Не отдаю себе отчета, почему обращаю внимание на те или иные вещи. Замираю на мгновение и смотрю. Они словно дорожные транспаранты, знаки которые не пропустишь, даже если захочешь. Они врезаются в сознание и не отпускают. Разработанные быть яркими, приметными глазу. Может это что-то значит для меня или значило когда-то? Время потеряло счет. Главное успеть.

Помню, как лежал на бетоне в скрюченной позе, точно зародыш галапагосского пингвина в своей собственной призрачной скорлупе, отграничивающей меня от мира. Тело сдавливала густая темнота. Темнота и боль из повреждённой левой руки. Я думал, что умру от болевого шока, прежде чем смогу открыть глаза. Мне думалось, будто я очнулся посреди операции по ампутации конечности, несмотря на тщетные старания анестезиолога усыпить мой разум. Мне хотелось крикнуть: Люди, что же вы делаете со мной? Я должен был злиться, хоть и понимал, что заблуждаюсь в своих суждениях. Потому что чувствовал своим шестым чувством, что вокруг меня не толкутся люди, свет операционной лампы не ослепляет меня, и никто не контролирует дозы моей боли.

Затем я открыл глаза и, щурясь через пелену слез, поискал какую-нибудь бездушную сволочь, сидящую на корточках передо мной. Не мог я быть здесь один. Увидеть кого-нибудь, кто, скалясь гнилыми зубами, наблюдает за тем, как я корчусь в муках. Никого рядом с собой не обнаружил. Оказалось, я в заброшенном доме на окраине города. Где-то снаружи надоедливо капает вода. Окна выбиты, стены разукрашены и исписаны дерзкой подростковой рукой, фразами вроде «Всю люди чмо» или «Приходи сюда сучка, поговорим». На полу вонючие сгнившие доски с торчащими наружу ржавыми гвоздями. Пустые бутылки из-под какого-то дешёвого пойла, которое покупают разве что дети из-за его доступности и дешевизны. Окурки сигарет, затушенные о подоконники и использованные презервативы, будто сдутые шары на неудавшемся празднике любви и похоти.

– Куда вы лезете, леди? – возмущённо произнёс голос-туман.

Я вздрогнул, вскрикнул от новой и последней вспышки боли и тут же забыл, что у меня вообще что-то болело, так как голос из тумана, прерывая поток моих мыслей, агрессивно продолжил:

– Эй, вы там, всех за ограду, бл…ь!

Ничего подобного совсем не ожидал. Да и кто ожидает. Приподнялся на здоровой руке, неуверенно прохрипел в пустой дом:

– Здесь есть кто-нибудь? Мне нужна помощь. Кажется я…

Я не ждал ответа. С тем же успехом я, преисполненный желанием потрепаться с кем-нибудь, мог бы зайти в городской морг посреди ночи и спросить: Есть кто живой? Но мне, всё же ответили.

В дальнем углу из-под рваных старых коробок выбралась дворняга. Посмотрела на меня равнодушно. Звонко гавкнула, прижав голову к земле. Её настороженная поза означала: Ты чё тут забыл? Это моя территория, разве не чуешь? На мгновение я увидел себя её глазами. Мой образ выглядел жалко и чего тут скрывать, я жалел себя. Даже во взгляде этой трусливой собаки я выглядел жертвой. Может меня избили? Ударили по голове, вследствие чего у меня отшибло память. Рука непроизвольно двинулась вверх к голове, ощупала череп дрожащими пальцами в поисках вылезающего из дыры серого вещества  засохшего в волосах, ну или хотя бы здоровенной шишки. Испытал отчаяние от того что ничего не обнаружил. Не бывает следствия без причины. В моём случае не было причины, или я её не замечал. Даже головной боли не было, так что вариант – повезло со слишком толстой черепной коробкой, я тоже отмёл.

Невероятно, что в голове возможна такая пустота, будто и мозга нет тоже. Я не помню ничего, но при этом осознаю, что помнил достаточно много. Ощущения, прикосновения, слова, жесты, звуки, куда ушло это всё?

– Тащите собак! – раздался всё тот же басистый голос, но уже отдалённей.

Я проигнорировал его. На этот раз. Пусть он и то единственное, что заполняет моё сознание. Вместо этого сосредоточился на всё усиливающемся желании помочь кому-то. Оно пришло изнутри, будто уродливая рыба из чёрной бездны. Тихий звук унылой скрипки, исполняемый сперва на одной струне, затем на другой. Всё тоньше, всё выше, всё отчётливей. Я ухватился за этот звук, хоть и боялся его, как и неведомой ранее науке чрезвычайно хищной рыбы. Ухватился, как хватают угасающее воспоминание. Потянул его на себя что было сил, и чуть не оглох, потому что звук превратился в страшный вопль терзаемого мучениями ребёнка. Острая необходимость помочь ему пронзила меня в самое сердце. Меня колотила дрожь. Собака, похоже, учуяла страх, потому что внезапно пришла в движение. Я испугался её. Совершенно безотчётный страх. Задняя часть её тела оказалась парализованной. Дворняга-инвалид придвигалась ко мне на передних лапах, подтаскивая за собой свои неподвижные задние конечности, делая передышки через каждые 2-3 шажка. В перерывах усаживалась на землю и глубоко дышала. Я смотрел на бедолагу, широко раскрытыми глазами и не желал знать, что за сила толкает её навстречу ко мне, потому что, чёрт меня побери, она должна была уже умереть. С этим нельзя жить. Теперь я мог разглядеть выпирающие наружу ребра и подёрнутый белёсой плёнкой глаз животного. Другой, налитый кровью, неподвижно смотрел на меня.

Шооорк, шооорк, шооорк. Искалеченное животное – сама смерть, надвигалось прямо на меня, словно не озвученное вслух пророчество. Я решил не ждать что будет, когда она таки доберётся до поставленной цели. Спотыкаясь о мусор, побежал наперерез ей, к дверному проёму, полуразвалившаяся дверь в котором висела лишь на нижнем навесе, грозя вскоре убить кого-нибудь случайно. Я не сводил с собаки глаз. Заметил, что она тут же изменила направление и теперь ползла быстрее, без остановок, высунув на бок длинный розовый язык. Сзади неё оставалась ровная пыльная полоса, расчищенная скомкавшейся шерстью и тяжестью неподвижных лап. Я побежал через двор, заросший лопухами и папоротником, сознавая, что она не перестанет лезть за мной. Куда бы я не убежал, она меня всё равно настигнет.

Не слышал я ни визга колёс, ни возмущённой брани водителя. И не видел серебристого ситроена с двумя чёрными полосами на крыше и капоте, потому что в ужасе глядел куда угодно, только не вперёд. Жёсткий толчок бампера о бедро отбросил меня на землю. При падении я как полный дурак выставил больную руку вперёд, чтобы смягчить падение. Успел вообразить, как в неё загоняют острый железный прут до самой шеи. Напрасно. Нервные окончания судорожно завибрировали на посылаемый мозгом запрос, но сигнал, запущенный в нервную систему, вернулся обратно, не достигнув цели.

Твою мать! Меня прошиб холодный пот. Водитель скрылся за поворотом 9-ти этажного здания, оставив меня лежать в зелёных лопухах и грязи. Внезапно почувствовал  на шее смрадное дыхание собаки и скрип сточенных клыков. Оглянулся, готовый отразить атаку. Её не было рядом, только двигающаяся тень на полу, почти у самой двери.

Боже, пусть дверь накроет ненасытную тварь и убьёт её на месте. Бог не ответил. Вместо этого я услышал, как заскулила дворняга, но не поверил, что от боли. Скорее ярость от вынужденной медлительности мучила её. На секунду я забыл куда спешил, но неизвестный голос из тумана напомнил мне:

– Поторопись, урод. Тут дело важное. Ты не в курсе?

 Я вскочил на ноги и побежал. Так я оказался на улицах города вроде бы привычных глазу, но совершенно незнакомых мне. Koмcoмoльcкaя, Coвeтcкиx кocмoнaвтoв, Tpoицкий. Не мoгy пoнять зaчeм я здecь. Я yпycкaю чтo-тo вaжнoe. Повсюду зелёные деревья, одно большое зелёное пятно. Ветер не треплет мне волосы, земля под ногами не сопротивляется мне, подгоняет. Инстинкты, если они и жили когда-то во мне, сброшены на ноль. Одна лишь цель движет мной, бегущего сквозь толпу. Я будто в гоночной машине мчусь по встречке, не взирая на опасность. Ничего не важно, кроме… Я должен найти себя, чтобы узнать, кому необходимо помочь.

Не сразу я понял, что должен сосредоточится на мелочах, на которые реагирует моё повреждённое сознание. Должен понять, что говорят мне импульсы, иначе рискую опоздать, иначе напрасно трачу время. Только когда остановился, заметил что, начался долгожданный дождь. Koтeнoк пpячeтcя от сырости пoд мocткaми, на кoтopыx я cтoю. Он жaлoбнo мяyкaeт и дpoжит вceм тeлoм, нo мнe нe xoлoднo. Cтapый бoмж бредёт пo дopoгe в нeлeпoм гpязнoм плаще, oбвeшaнный пакетами. Громыхают бутылки. Даже до сюда доноситься  источаемый им зaпax пoмoйки. Запах обволакивает меня. Я почти тону в этой вони. Нaчинaю движeниe и пытaюcь впитaть вce, нa чeм aкцeнтиpyeтcя мoe coзнaниe. Чepeз дopoгy идeт cтpoитeльcтвo. Hecкoлькo мyжчин в opaнжeвыx кypткax и кacкax paбoтaют c oтбoйными мoлoткaми. Шум cтoит нeвoзмoжный. Kaкaя-тo жeнщинa в poзoвoм пaльтo и бepeтe кpичит нa бpигaдиpa. У неё в руках тяжёлая чёрная сумка. А из сумки торчат листья зелёного лука. Я пopaжeн дocaдoй и пeчaлью пepeпoлняющими ee гoлoc.

– Что же вы делаете? – кричит она. Голос её срывается, и я пониманию, всего пара секунд отделают её от бурного потока горьких слёз.

– Пустите меня! Ну пустите же наконец, сволочи…

Kpacнaя бpoшкa-бaбoчкa нa её вopoтникe, будто капля запёкшейся крови. Xoчy знaть, что тaк сильно расстроило её, нo нe мoгy тратить на это время. Hoги caми нecyт мeня дaльшe, вce быcтpee и быcтpee. Я бoюcь oпoздaть. Вновь обopaчивaюcь нa нee. Чтo-тo в ee oбpaзe зaцeпилo мeня. He мoгy oтвepнyтcя. Bижy poзoвoe пaльтo… Bижy. Xoчy пoтpoгaть eгo нeжнo, словно шёлковые нити вoлoc любимoй жeнщины… или peбeнкa. Poзoвoe, poзoвoe, poзoвoe.  Её пальто становиться всё ярче и ярче, будто море искрящихся роз на поляне. Блики солнца на пальто, словно оно покрыто утренней росой. Нет, не блики. Из пальто вырывается резкий свет. Много света. Он слепит глаза. Я вскидываю руку к глазам и ору от боли. Эта боль настоящая. Безжалостно копошится внутри меня, пробирается в органы, разрывает мышцы.  Во вспышке света вижу рoзoвую кoфтoчку, чтo былa нa мoeй дoчкe, кoгдa я видeл ee в пocлeдний paз. Пpямo пepeд тeм кaк…

Вижу пухленькую ручку, что сжимала мне пальцы, когда дочь была совсем ещё маленькой. Моя дочка – Леночка. Белые кудряшки и зелёные откровенные глаза с яркими коричневыми вкраплениями. Мамины глаза. Моя жена давно уже мертва. Я хоронил её в закрытом гробу. Нам не дали попрощаться. До сих пор не могу поверить, что она не вернется домой, не зайдёт в квартиру, не бросит под ноги ключи, не скинет туфли и не влетит в комнату словно фея. Не прыгнет ко мне на руки и более уже не вопьется губами в мои. Не окружит меня нежным запахом тёплого женского тела… Она ушла из жизни, не предупредив меня. Я больше не запинаюсь о её ключи, когда ухожу на работу. Она оставила мне дочь. Я хороший отец. Я бросил всех ради неё одной. Мне никто не нужен. Только возможность смотреть в её глаза. Вот для чего я здесь. Я нужен ей.

Мы сидели за столом, я и дед. Окно открыто, ветра нет, только душный запах городской пыли. Перед дедом лежала «Российская газета» от 12 июля 2009 года, раскрытая на четвёртой странице. В глаза бросился заголовок: «Не учите наших детей убивать». Я подумал, что стоит прочесть статейку, когда разговор закончится и дед, как всегда неудовлетворённый прошаркает к креслу. Он просил слишком многого, я не в состоянии был дать ему  то, что он просил, и он знал это тоже, но не переставал просить. Он смотрел на меня печально. Я делал вид, что слушаю его. Сам смотрел на чайник. Моё искажённое лицо отражалось на его металлической блестящей поверхности.

– Тебе не вернуть её. Это никому не под силу.

– Я знаю.

– Я надеялся, время поможет тебе, приглушит страданья…

– Я не страдаю.

Дед проигнорировал мою реплику. Знал, что я обманываю его.

– Проходят месяцы, годы! Мне больно смотреть на твоё лицо. Ты как зомби.

Старик протянул руку, сочувственно коснулся моего плеча. Я посмотрел на него равнодушно. Пройдёт боль, пройдёт и любовь. Со временем я не смогу вспомнить расположение еле заметных веснушек на её лице. Хочу страдать и помнить её.

– Не проси меня – сказал я, может чересчур резко, потому что он промолчал, уставился в пол. Мне жаль его. Седые всклокоченные волосы, серые унылые глаза. Он похож на того продавца, что торгует в булочной в квартале отсюда. Такой же больной старый пёс.

– Прошу… съезди куда-нибудь… отвлекись. Побудь один. Посмотри на мир вокруг.

Дед замолк в очередной раз, будто понял, что слова здесь не помогут. Таким я видел его в последний раз. Раздался громкий взрыв. В ушах засвистело. Дом завибрировал. Я видел, как отвалился кусок стены в прихожей. Затем оглох, свалился со стула, увидел искажённое шоком лицо старика. Разочарование. Видимо он не ожидал, что смерть настигнет его так скоро. А потом увидел, как кусок потолка перебил его пополам. Он даже вскрикнуть не успел. Всё в пыли и грязи. Истошный крик моей шестилетней дочери доноситься из соседней комнаты. Мне её не видно. Разлитый чай на полу, битое стекло, чайник в нескольких сантиметрах от меня. В его начищенной поверхности, теперь вытянутое отражение ужаса. Кусок расщеплённого дверного косяка тычет мне в правый глаз. Левая сторона тела в огне. Машинально поворачиваю голову, хочу посмотреть на пылающую руку и не вижу её. Чуть ниже плеча глыба железобетона с торчащей арматурой. Никакой руки больше нет. Чёрное пятно расплывается на синей отглаженной утром рубашке. Дед распластался на линолеуме. Пытается ползти ко мне по-пластунски. В действительности лишь рисует на полу узоры. Из-под его свитера вылезли кишки. Глаза выпученные, налитые кровью. Дорожки слёз на покрытом пылью морщинистом лице. Старик открывает рот и хрипит, пытается сказать мне что-то важное для него. Вместо этого орошает брызгами крови электрочайник. Ничего не соображаю. В нос бьёт резкий запах помойного ведра.

– Я… знаю, – уверяю я старика. Он как будто успокаивается, опускает голову в пыль, а я, наконец, проваливаюсь в темноту.

Я должен выбраться оттуда, разжать веки и увидеть солнечный свет, но не могу бороться. Чтобы это ни было, оно куда сильней, чем я. В миллионы раз настырней и опасней. Знаю, что должен повиноваться. Выбора мне никто не предоставляет, но я всё равно борюсь, потому что ей без меня не выжить. Кто бы ни пришёл на помощь, они найдут три холодных трупа. А она просто обязана жить.

Уже не бегу. Память подсказала, где я жил. Перед глазами стоит аллея рядом с домом, где я гулял со своей малышкой. Там, в ясную погоду на деревьях щебечут воробьи, а машин почти не слышно даже днём. Я умер, а потому лечу туда. Ведь я лишь сконцентрированный эмоциями сгусток энергии и воздуха.

Вокруг столпились люди, яркое разноцветье рыдающих глаз. Кто-то кричит, кто-то бьется в истерике со спасателями и милицией. Моего дома больше нет, и вид разрушенного строения дольше всего завораживает моё внимание, отвлекает от цели. Моя дочка где-то там, в горе растрескавшихся бетонных плит и спрессованных человеческих тел. Я чувствую рядом их души. Нам с ними не по пути. Торчащие наружу тряпки чьей-то одежды развиваются на ветру, будто флаги на траурном шествии. Чей-то цветочный горшок под ногами у стоящей за ограждением женщины. Рядом рассыпавшаяся чёрная земля. Растоптанный ногами красный цветок.

Работает тяжёлая техника. Жёлтые железные мастодонты рычат так, что вибрируют стёкла в соседних домах. Лают дворовые собаки. Им тоже жаль погибших.

Мгновением позже, я вижу тело деда. Взгляд его серых глаз потух навсегда. Рука вытянута вперёд и держит меня за руку. Из комнаты дочери доноситься частое, прерывистое дыхание. Посеревшие волосы лежат на бледном лице. Она в шоке. Не могу отвести взгляд от грязной розовой кофточки, той самой, что помогла мне вспомнить лицо моего ребёнка, дала возможность вернуться в мир, пока ещё живых людей. Её ноги зажаты между плит, но я уверен, всё будет хорошо. На выпрямленных руках сильные кровоподтёки, сильно оцарапана щека. Умирает она не от полученных ран, а от астмы, что душит её горло. Знаю, потому что видел её ингалятор фирмы «ФармВью» на столе перед чайником, незадолго до того, как умер. Я решаю, что нельзя больше ждать, и моя душа возвращается в тело. Ощущаю первые лёгкие удары сердца, а затем на меня наплывает боль, от которой я делаю вынужденный вдох сдобренный частицами летающей в воздухе пыли. Понимаю, если стану медлить, дочь заплатит за мою нерешительность жизнью. Похоже руку из огня никто не вынимал (наверное только благодаря этой боли я всё ещё жив), так как она продолжает гореть, охваченная жарким пламенем, будто праздничная курочка в духовке. Приподнимаюсь на колени, надо мной нависает плита. Мне страшно нечаянно привести её в движение. Она перекроет путь к моей девочке.  Хватаюсь правой рукой за левую и тяну изо всех сил. Тело простреливает адская боль, на секунду мне кажется, я вот-вот рухну в обморок, и все мои попытки окажутся тщетными. Но нет, чернота уходит из глаз, и я вновь тяну себя за руку. Ощущаю, как скребутся кости об острые края плиты и безжалостно рвется мясо. Я тяну её к краю плиты, где, как я надеюсь, я смог бы вытащить её на поверхность. Здесь слишком тесно. Я дёргаю и дёргаю. И кричу как сумасшедший последний раз в своей жизни. Я уверен, что давление уже ослабевает и это подстёгивает меня стараться ещё сильней. Я чуть не приземлился прямо на голову деда когда, наконец, высвободил из камня свою изорванную плоть. Я невозможно рад тому, что справился. Кость сломал. Рука болтается безвольно на полосках белых сухожилий. Из раны хлещет кровь. Совсем немного времени осталось до момента, когда я вновь рухну, потеряв сознание, и скорее всего уже никогда не очнусь. Поэтому тороплюсь, как могу. Ползу на корточках к раздавленному столу. Рука тащиться за мной, подобно маленькой подвижной таксе на поводке. Мне невозможно больно, но я этому рад. Только боль поддерживает мой мозг в сознании, а больше мне ничего и не надо. На карачках пролезаю мимо деда, заглядываю под стол и в ужасе осознаю, что ингалятора там нет. Успокойся – говорю я себе – он наверняка засыпан камнями. Отбрасываю здоровой рукой камни, сдерживаясь с огромным усилием, чтобы не впасть в панику и не раскидать здесь всё. Меня начинает тошнить, голова раскалывается от жуткого шума и страшно хочется уснуть. Прилечь прямо здесь на острые булыжники, в густом смраде чьей-то помойки и уснуть как младенец, но я отчаянно продолжаю разрывать ладонью мусор. Наконец рука натыкается на серый баллончик. Я тяжело вздыхаю, такое облегчение мне ещё не приходилось испытывать. Кто бы видел сейчас моё лицо, убежал бы в ужасе. Сижу на корточках в пыли, с прижатым к груди баллончиком. С совершенно безумными глазами на искажённом в гримасе нестерпимой боли лице, и самой, что ни на есть искренней улыбкой растянутой до ушей. У меня получилось – воплю я про себя и лезу дальше. Колени изранены о стекло. Из одного торчит осколок чашки. Кое-как преодолеваю коридор. Приходиться прижимать к себе болтающуюся руку, а то она цепляется за все, за что можно зацепиться. Поворачиваю направо. Еле пролезаю сквозь узкую щель и вижу её серое лицо. Она почти задохнулась. Сильно свистит, пытаясь ухватить хоть немного кислорода. На лбу, выпирая, пульсирует вена. Глаза моей девочки переполняет ужас. Не должны видеть родители такое выражение на лицах своих детей, потому как, это выражение – смерть, запечатлевшаяся на лице ребёнка. Мне больно смотреть на неё, а ей, наверное, страшно смотреть на меня. Приближаюсь к ней.  Ложусь рядом с её телом, торчащим из-под обломков. Отбрасываю волосы с её красивого лица. Открываю рот своей малышке, трясу ингалятор. Она разжимает зубы, и я впрыскиваю ей лекарство, дважды. Моя девочка закрывает глаза и замирает. На мгновение мне кажется, что я опоздал, потому что она не дышит совсем, и я не дышу вместе с ней. Слышится глубокий свистящий вздох. Ещё один, чуть легче. Я вздыхаю тоже. По моему лицу текут слёзы. Затем она открывает глаза и смотрит на меня  в упор, пытается говорить:

– Мне… больно… ноги…

– Тебе помогут. Они уже близко. Слышишь шум?

Она задумывается, смотрит куда-то вверх.

– Да.

– Нас спасут, – говорю ей я. Смотрю на неё. Вытираю слезы с её щёчек. Касаюсь пальцем маленького носика, надавливаю на него слегка и, улыбаясь, говорю:

– Пииииип. Кнопка.

Она сжимает своей ладонью мою.

– Что случилось папа? В её голосе отчаяние и боль.

– Не знаю, – отвечаю я искренне. Ведь я, и правда ничего не знаю.

– Скоро придут дяди и спасут мою маленькую фею. Ты будешь жить долго, долго… – но уже без меня, хочется добавить мне, но я молчу. Сосредоточиваюсь на коричневых вкраплениях в зрачках её глаз, маминых глаз. Теряю сознание, и на этот раз утопаю в темноте навсегда.

Селиванова Мария


1+

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

error: Content is protected !!